Протасов не сдавался. Он обставил приваду двухпружинными капканами, раздобытыми у кого-то всё тем же услужливым Митяевым. Но прежде, целую неделю, чтобы отбить запах металла, варил капканы в густом настое полыни, золы, еловых ветвей. Наконец, насторожил их у останков телёнка, тщательно замаскировал.
-- Влезут, Василь Васильич, вот увидите, -- уверял Митяев.
-- Пришли бы только...
Буран вскоре начисто замел и капканы, и приваду. Отыскивая их, Протасов неосторожно отступил в сторону. Стальные дуги хлестнули по ступне. Удар был так силён, что, несмотря на валенок, спасший ногу от перелома, ступня распухла и долго болела.
Вспоминать сейчас обо всех перипетиях неудачной охоты не хотелось. Тем более, что машина въезжала на широкий скотный двор фермы.
-- Где же Митяев? -- Вылезая из машины, спросил Протасов и вздрогнул от резкого крика:
-- Попались, голубчики! -- С вилами наперевес к машине бежал Митяев.
-- Молодой с потаском ушёл, а волчица в яме сидит, вас дожидается, Василь Васильич! -- Подобострастно доложил Митяев. -- Снег валит, успел бы замести борозду от потаска, да я, Василь Васильич, на Буланке проехал по следу, заприметил, куда волчара потащился.
Вокруг ямы толпились мужчины, попыхивали самокрутками. На дне её, на комьях глины издыхала волчица. Её тощие бока запали, выпячивая рёбра. Худая спина прогнулась, и только загривок дыбился редкой свалявшейся шерстью. Волчица изредка поднимала голову к недосягаемым краям траншеи и опускала её на безжизненно вытянутые лапы. Слезящиеся глаза, круглые и немигающие как у выловленной щуки, не выражали ни злости, ни отчаяния. Но волчица ещё продолжала щериться, открывать оскаленную пасть, вызывая страх у стоящих наверху людей.
-- Не подходите близко! Зверь опасен! -- заряжая вертикалку, суетился Еремеев. Протасов молча наблюдал, не решаясь стрелять при людях.
Два оглушительных выстрела прикончили обречённую на гибель волчицу. Митяев тотчас полез за ней, а Протасов осмотрел приваду, прикидывая, как было дело. Очевидно, наступив на капкан, старая волчица успела отпрыгнуть: один капкан оказался захлопнутым. Перебитая лапа подвела её. Она не удержалась, упала в яму, откуда не смогла вылезти. Её неопытный сородич в испуге отпрянул и сразу угодил в капкан.
Вид убитой волчицы не вызвал охотничьей гордости в душе Протасова. Её облезлая шкура годилась разве что на подстилку собаке. Махнув на неё рукой, Протасов пошёл к машине.
-- Едем, скорее! Пока снег не замел борозду от потаска.
Пудовый чурбан и капкан сильно сдерживали волка. С такими побрякушками на ногах не очень-то разбежишься, и всё же ему удалось добраться до Горелой балки раньше, чем туда приехал поутру Митяев. Полоса снега, вспаханного чурбаном, тянулась в густой ельник. Митяев, держа вилы наготове, подошёл к чаще, но дальше не рискнул сунуться. Заприметив место, он три часа волочился обратно через заснеженные лога и домой воротился уже в потёмках. Лишь на другой день он привеё ватагу охотников к заломанной им для приметы осинке.
Молодой волк долго петлял, выбирая редколесье, где можно протащить потасок. Он уходил из Горелой балки всё дальше, надеясь уйти от погони. Всё чаще волк припадал на отвердевший на буграх снег, пытаясь отгрызть перебитую лапу и освободиться от ненавистного капкана. Но лапа ещё не окоченела окончательно, и повизгивая от боли, волк вскакивал и тащился дальше.
АДень преследования клонился к закату. Вечерние сумерки начали сгущаться в логу, куда забрели выбившиеся из сил охотники. Протасов подождал отставшего Еремеева, и когда тот подошёл, тяжело дыша, беспокойно сказал:
-- Однако, стемнеет скоро. Выбираться назад надо, а то, как бы не пришлось ночевать в этом логу.
Еремеев постучал палкой по лыжам, сбивая снег, выругался:
-- Ушёл серый. След и так еле заметный, а за ночь его и вовсе забуранит. Вот кабы Митяев вчерась утром не за волком побежал, а сразу бы к нам, так сегодня в аккурат бы взяли его.