В голом лесу не щебетали птицы, не шуршали в сухой траве мыши, не трещали сучья под ногами зверей, и лишь дробный перестук неутомимых дятлов раздавался в холодной тишине.
Мелкий, словно просеянный сквозь сито дождик изредка шелестел по ветвям, и сквозь косую его пелену хмуро чернели гольцы горного хребта.
В один из таких промозглых дней продирался через тайгу человек. Небритый, коротко стриженый, в ватнике и кирзовых сапогах. Он карабкался на крутяки, заросшие колючим кустарником, и тяжело, с хрипом дышал. Острые шипы аралии и корявые сучья рвали одежду, тонкие иглы заманихи вонзались в ладони, царапали лицо. Не разбирая пути, человек напролом лез на сопки, хватался сгоряча за "чёртово" дерево и не отдергивал в испуге руки, ободранные до крови, не вскрикивал от боли. Пройдет не одна тревожная ночь, прежде чем он обратит внимание на занозы и ссадины. А сейчас для него было невозможно остановиться и перевести дух хотя бы на секунду. Он забирался всё выше и выше, пока не достиг вершины хребта. Прислонился спиной к толстому стволу кедра, чтобы не свалиться с каменной кручи, с трудом отдышался. Долго вслушивался и оглядывался.
Где-то далеко позади остались преследователи. Автоматные очереди и лай собак не нарушали покоя тайги. Однако беглец не доверял тихим сумеркам. Деревья, скалы, сопки и ущелья, обыкновенные пни, выворотни и коряги - всё пугало его сейчас.
Ещё вчера, после работы на лесоповале, он воспользовался замешкой конвоя при высадке из машины, которая застряла в болоте, и бросился бежать. Пули проносились над головой, впивались в деревья, рикошетили о камни и цокали где-то рядом. Свирепые и хорошо натасканные овчарки, роняя слюну от злобы, гнались за ним. Но недалеко уже был скалистый берег над извилистой таёжной рекой, который он часто видел с пригорка, припав глазами к узкой щели в заборе. Сотни раз он мысленно пересчитывал эти метры и теперь вырывал их у смерти в бешеной гонке. Рослый кровожадный Бим, взявший уже не один десяток беглецов, быстро сокращал расстояние. Шёл легко, стлался в прыжках. И вот, прижав уши, прыгнул, целясь на спину в ватнике. Беглец из последних сил бросился вперёд... И в то же мгновение человек и собака упали с обрыва. В ледяной воде собака забыла о своей жертве и закружилась в поисках отмели. Но отвесная глыба гранита, подёрнутая белесыми лишайниками, куда ни кинься, была неприступна. Для спасения оставался только пологий противоположный берег, и Бим поплыл к нему. Человека же, утомленного бегом, намокшая одежда и кирзачи потянули на дно. И тогда в последнем усилии он успел ухватиться за мокрый хвост собаки. Вытянув морду над водой, Бим неистово грёб к песчаной косе, и скоро настал его черед отчаянно молотить лапами и задыхаться. Выносливый пёс достиг берега. Но мгновения любимца охранников были сочтены. Человек первым коснулся ногами дна и, сцепив собаке передние лапы, навалился на неё всем телом. После короткой борьбы Бим скрылся в воде.
Путь к свободе был открыт.
Семь долгих лет ждал этого момента заключенный Андрей Шилов. И не упустил свой, быть может, единственный шанс. В любой момент Шилов был готов к побегу. Хранил в подкладке ватника моток лески, лёгкую сетку из тончайшей капроновой нити, непромокаемый пакетик с солью и спичками, остро отточенный обломок пилы. Под воротом спецовки носил иглы с нитками и рыболовные крючки.
И вот он один на один с угрюмо шумящей глухой тайгой. Уходя всё дальше, Шилов избегал открытых мест, забирался в тёмные ельники, густые орешниковые дебри, перевитые лианами лимонника и виноградными лозами. Часто спускался в тальниковые заросли дремучих ключей, подолгу брёл, сбивая собакам след, по ручьям и речушкам. Студёная вода хлюпала в раскисших сапогах, онемевшие в них ноги распухли и покраснели. Ветер, сырой и пронизывающий, дул с востока почти беспрерывно, а когда он сыпанул мокрым и липким снегом, Шилов впервые за долгое время улыбнулся: "Не взять собакам след, начальник..." И сделал первый привал под выворотнем старой мшистой ели. Здесь было сухо и за ветром.
Работая в заключении вальщиком леса, Шилов возненавидел ту тайгу, в которой работал, - с колючей проволокой и гнусом, с охранниками и лающими до хрипоты собаками, с треском бензопил и руганью озлобленных заключенных. И хотя здесь так же шумели, раскачивая вершинами, кедры и пихты, так же свисала седая паутина мха с косматых, зелёно-чёрных ветвей, так же прели в тени и сырости толстые корявые валежины - всё здесь предстало ему иным, необыкновенным и радостным. Он словно впервые видел густые кроны кедров с пучками шишек в вершинах, длинные плети серёжек, свисающих с раскидистых берёз, пламенеющие сквозь чащу гроздья калины. И даже холодок, что забрался под ватник, не знобил, как в том лесу, ограждённом заборами, просеками, вышками часовых. И не столь тошнотворными показались плоды лимонника, горсть которых Шилов с жадностью запихал в рот. Он опять улыбнулся: "Живы будем, начальник, не помрём..."