-- Ты её осмотрел?
-- Знамо дело. И знаете, что нашёл?
-- Дырку на месте сливной пробки?
-- Да-а, -- опешил Мукачёв. -- Выходит, зря колотился по колдобинам?
-- Не зря, Илья. Сам в этом убедишься. Скоро поедем туда на твоей тыртыкалке. На моем "Урале" нельзя - след приметный. А сейчас вот тебе мобильник - звони Стукалову. Порадуй находкой. И точное место укажи. А ещё добавь, что сообщил в милицию, и завтра Войлоков поедет осматривать лодку. Понятно? Завтра!
Мукачев позвонил и услышал в ответ громкий голос Стукалова:
-- Завтра?! Ясно... Благодарю за приятную новость. Сам понимаешь, Илья, без лодки в наших краях не обойтись...
Войлоков бросился к вешалке.
-- Заводи, Илья, свою колотушку и скорее едем с тобой в Соболиный ключ! Давай, жми на всю катушку!
Рискуя упасть, они тряслись по замёрзшей колее разбитой лесовозной дороги. Войлоков, уцепившись за скобу, думал лишь о том, как бы не свалиться и не свернуть себе шею.
Фиолетовые сумерки сгустились в распадках. Белесые клочки тумана зацепились за космы елей. Уже в темноте добрались Войлоков и Мукачёв до Соболиного ключа. Позади, на перевале, блеснул яркий луч автомобильной фары.
Мукачёв завалил сучьями мотоцикл и двинулся к устью ключа. Войлоков еле поспевал за ним. Послышалось тихое журчанье воды. Чёрный силуэт лодки проявился в чернильном мареве ночи.
-- Спрячься за выворотень и замри, пока не позову, -- негромко сказал Войлоков. Прислонился к сосне и стал невидим.
Всё стихло. Студёная октябрьская ночь нависла над тайгой, над шумящей неподалеку Таюрой. Мерцали звёзды, предвещая ненастье. Поскрипывали сухие деревья. Нескончаемо и монотонно плескался под наледью ручей, пробиваясь среди камней к реке.
Вдруг на просеке вспыхнул свет. Вскоре стал слышен хруст сушняка. Чьи-то осторожные шаги зашуршали на опавших ветвях ельника. Зазвенели льдинки. Посвечивая фонариком, путник вышел на русло ключа, белеющее в темноте нагромождениями окатышей. Совсем близко ломается лёд под ногами ночного пришельца. Вот приблизился к лодке, посветил внутрь. Пошарил в кармане, сопя что-то достал из него и наклонился над лодкой. Раздалось бряцанье по дюралевому корпусу. Что-то не ладилось у этого человека. Он чертыхался, шумно вздыхал и нервничал.
Вдруг сноп света высветил фигуру согнувшегося над лодкой человека. Это Войлоков включил фонарь.
-- Заржавела резьба, Юрий Витальевич?
Стукалов вскрикнул, рванулся бежать, но Войлоков схватил его за меховой отворот куртки. Рослый и сильный Стукалов легко вывернулся, выхватил из-за пазухи газовый пистолет. Выстрелить не успел: Войлоков ловко выбил пистолет, но и сам тотчас растянулся на каменистой россыпи, больно ударился спиной.
-- Илья!
Словно медведь из берлоги вымахнул охотник из-за выворотня, обхватил Стукалова здоровенными ручищами.
Войлоков встал, поднял пистолет и, потирая ушибленное место, спокойно произнёс:
-- Пойдём, Илья, с Юрием Витальевичем в зимовье. Там и потолкуем.
В охотничьей избушке Стукалов неожиданно раскис. Обхватил голову руками, застонал, всхлипывая.
-- Знал, что этим кончится... Знал... А всё Касьянов... Кабы не он...
-- Кто приезжал требовать доллары в тот день, как отправились они на моторке в это самое зимовье?
-- Морозов... Эдуард... В городе на станции работал... Рэкетир... Бандюган...
-- Пронюхал про ваши аферы с лесом? Вымогал деньги?
-- Сдать в милицию угрожал, подонок..., -- зло проговорил Стукалов.
-- Убрать его решили?
-- Касьянов решил... Я никого не убивал. Я всего лишь привёз Морозова в зимовье. Здесь нас ждал Касьянов и Белов. Погода холодная была. С дождём и ветром. Всю ночь пили. Белов хвалился, каких здоровенных тайменей ловил в устье Соболиного ключа. Уговорили Эдика порыбачить. Под утро надел Белов на Эдика красный резиновый костюм Касьянова. Всунул ему в руки спиннинг... Дай воды, Илья, что-то в горле пересохло...
Охотник зачерпнул ковшом из ведра. Руки Стукалова тряслись. На пол, застланный лосиной шкурой, плескалась вода. Постукивая зубами о края ковша, Стукалов жадно, взахлёб, пил. Достал сигарету, долго разминал.
Войлоков молча ждал, пока новоявленный директор закурит. Здесь, в зимовье, на дощатых нарах, прикрытых соломой, в нём уже не было спесивой вольяжности и надменного высокомерия преуспевающего дельца. Он смял одну сигарету, другую. Наконец, прикурил, пыхнул дымом.
-- Прошу учесть: я сам все рассказываю... Без утайки. Чистосердечное признание... Я хотел прийти в милицию...