Мими пожала плечами, но старый граф с улыбкой похлопал ее по ноге.
— Слишком много, милая, явно слишком много. И вполне достаточно, чтобы я дорожил твоим советом. Этот план оставляет нам хоть какие-то шансы, даже если потом, в гражданской одежде, нам придется иметь дело с русскими. Мне не придумать ничего лучше. Ты не должна находиться здесь, когда они придут. И увези с собой мою жену, ибо я страшусь того, что будет дальше.
— Нет, — возразила графиня. — Я останусь здесь и буду ждать тебя. Я слишком стара, чтобы уезжать. И ты тоже. Мы рискнем. Но тебе, Мими, нужно ехать. Мы можем дать тебе мула — единственного, которого не отобрала армия, — чтобы заменить истощенного старого пони. И уходить нужно как можно скорее, потому что Ниса долго их не продержит — ведь это небольшая речушка, не то что Эльба. Здесь наши корни и наш дом. А тебя ничто не держит, поэтому забирай друзей и уходи как можно скорее. Если не ночью — все-таки на улице метет, — то обязательно завтра с рассветом. Нужно оторваться от русских на столько километров и часов, насколько возможно. И не пытайся уговорить нас ехать вместе с тобой. Мы слишком стары, чтобы отправляться в дорогу, и на нас лежит ответственность, которой мы не можем пренебречь. Думай о себе, дитя. Пожалуйста, послушай нас!
Мими заглушила душераздирающие мысли о том, что эта чета аристократов первой пойдет под острый нож смертоносной машины Берии — если переживет первый натиск красноармейцев; что этот дом, его хозяева и их имущество будут магнитом притягивать накопившийся «праведный гнев», который уже перехлестывал линию горизонта. Она понимала, что Пуллендорфы тоже это знают и не хотят в последние часы, которые им осталось провести вместе, слушать горькие напоминания, тем более от нее, последнего воплощенного воспоминания о любимой дочери, которое они сейчас держали за руки. Так они и сидели: роняя слезы, но набираясь друг от друга сил, безмолвно говоря о самом важном, о том, перед чем простые слова стыдливо отступают. Тишину нарушал только гул людского роя за дверью и потрескивание сосновых бревен в теплом укрытии кабинета.
Внезапно, как в осином гнезде, в которое ткнули палкой, шум снаружи перерос в обозленный гул, срывающийся на отдельные громкие крики. Граф стряхнул с себя задумчивость, его взгляд заблестел оживлением и тревогой.
Мими и графиня стали пробираться за ним сквозь толпу, которая сворачивала коллективную шею, лишь бы разглядеть, что за волнение поднимается в холле, освещенном яркими рваными вспышками сгоравшего в камине свиного жира. У очага стоял тощий мужчина в коричневой форме. В одной руке он держал пистолет, а другой подпирал бок. Легкий тик свидетельствовал о том, что он вовсе не так спокоен, как хотел показать. Манерой держаться и внешним видом он больше походил на клерка, чем на солдата. Еще четверо мужчин возились со свиньями, пытаясь вытащить вертел из камина. Чтобы уберечь руки, они хватались за края раскаленного металлического стержня через мешковину. Всеобщий гнев висел в воздухе черным туманом, но чужаков спасали пистолет и глубоко засевшее в сознании уважение к форме. Какой-то смельчак выкрикнул из толпы:
— Мы несколько недель не ели по-человечески! Что вы делаете, сволочи?
Мужчина в форме поднял свободную руку, и мятежный гул стих до недовольного ропота.
— Я конфискую этих незаконно убитых животных согласно подпункту четыре воинского устава, который сейчас действует на территории Саксонии и Силезии. Я…
— Ты хочешь съесть их сам, жадный ублюдок!
Грянувший смех был скорее зловещим, чем веселым, и первой паре добытчиков свинины пришлось вжаться в стену, когда толпа ринулась к их начальнику, светло-коричневый воротник которого начал темнеть от пота. Почувствовав, что теряет контроль над ситуацией, тот заверещал на октаву выше и машинально поднял пистолет.
— Незаконный забой скота карается смертью! К любому соучастнику или подстрекателю такого саботажа военной экономики будут применяться самые строгие наказания! Немедленно освободить дорогу… немедленно, слышите? Сейчас же!
Под натиском толпы он невольно попятился. Кто-то швырнул бутылку, и она разбилась о камин, осыпав руку чиновника градом осколков. Ошарашенный, он отступил в сторону, споткнулся и полетел навзничь. Пытаясь замедлить падение, чиновник выставил свободную руку, но та угодила в самое сердце огня, а когда он все-таки рухнул на пол, от удара разрядился пистолет. Вопль, огласивший комнату, когда пламя перекинулось на его руку, заставил толпу умолкнуть. Люди в ужасе смотрели, как чиновник перекатился на грудь, которую тоже охватили огненные языки. Четверо помощников, не выпуская из рук истекающих раскаленным жиром свиней, тупо таращились на шефа, который катался по полу, сбивая правой рукой пламя.