— Ну уж и насовсем!.. Приду, наверно. А если нет, сам хозяйничай. Еды тебе дней на пять должно хватить, постарайся обернуться, пока отца нет. На рыбалку ходи… — Алексей говорил преувеличенно бодро и при этом старался не глядеть в огорченные Пашкины глаза, чтобы и самому не расчувствоваться (привык все-таки к мальчонке). — Словом, все должно быть в порядке. Если завтра не вернусь, скажи во дворе, что, мол, устроился работать к немцам в экономию. Понял?
Пашка не ответил. Веки его подозрительно набухли
— Ну, прощай, — Алексей потрепал его по жестким вихрам, слипшимся от соленой морской воды, и направился к двери. — Пойдемте, — кивнул связному.
Они вышли на улицу.
— Отсюда в квартале — фаэтон, — вполголоса сказал связной.
Они свернули за угол, и Алексей увидел в отдалении желтый светлячок цигарки. Связной громко кашлянул. Огонек прочертил в темноте кривую и, упав на землю, рассыпался красноватыми, сразу погасшими искрами. Застучали копыта, фаэтон подъехал.
— Раскуриваешь! — недовольно проговорил связной. — Нашел занятие.
— Вы бы еще дольше возились! — отозвался возница. Голос у него был молодой и сердитый. — Садитесь уж…
Алексей сел рядом со связным на кожаную подушку сиденья, щелкнули вожжи по конской спине, и фаэтон покатился, качаясь на мягких рессорах.
Они ехали довольно долго. Сперва по немощеной, в глубоких рытвинах дороге, потом по твердому настилу брусчатки, звонко цокавшей под копытами, и, наконец, по мягким деревянным торцам в центре города.
Остановились вблизи какого-то сквера.
— Жди здесь, — приказал связной вознице. — И насчет курева сократись! Двинули, товарищ, — он легонько подтолкнул Алексея и соскочил на землю.
Обогнув сквер, они пересекли улицу, вошли в темный подъезд большого дома и поднялись на второй этаж. Связной дернул ручку звонка. За обитой войлоком дверью брякнул колокольчик, и почти тотчас же им открыли. Пожилая женщина в домашнем халате провела их в конец длинного коридора, толкнула одну из дверей.
В комнате с завешенными окнами, обставленной тяжелой дубовой мебелью, сидели за столом Оловянников и Инокентьев. В углу Алексей увидел еще одного человека — седого, кряжистого, в потертом пиджаке, по виду рабочего.
— Спасибо, — сказал Оловянников связному, — можете идти. — Когда связной и женщина вышли, он взглянул на Алексея, приветливо щурясь из-за очков. — Как дела, херсонец?
— Какие дела? — хмуро оказал Алексей. — Для таких дел незачем было из Херсона уезжать: там тоже рыбалка хорошая.
Оловянников усмехнулся:
— Ничего не поделаешь, приходилось выжидать. — Он указал на стул. — Садись. Как чувствуешь себя? Нашему брату отдых на пользу не идет, это уже доказано. Привыкаешь к неспешному существованию, и что-то в тебе ослабевает, размягчается, а после все как будто внове. Замечал?
— Нет. Опыта не было, — сухо ответил Алексей.
— Понятно, — засмеялся Оповянников. — Ты, я гляжу, совсем на нас разобиделся. Ну ничего, дорогой товарищ, теперь работы хватит, можешь быть спокоен. Давай, Василий Сергеевич, рассказывай.
— Ты все помнишь, что я тебе говорил у Синесвитенко? — спросил Инокентьев.
— Помню.
— Насчет агента, которого мы ждали из-за кордона, и все остальное?
— Да.
— Так вот, агент прибыл. Второй день здесь.
— Второй день? А почему…
— Не спеши вопросы задавать, сейчас все узнаешь. Раньше мы думали агента перехватить и послать тебя вместо него. Но в последний момент оказалось, что он приезжает второй раз. Значит, подменять нельзя: верный провал. Словом, обстоятельства изменились… — Инокентьев повернулся к сидевшему в углу человеку. — Двигался ближе, Валерьян, — сказал он ему, — доложи все сначала.
КАК МЕНЯЛИСЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА
Некто, по имени Григорий Павлович Рахуба, прибыл в Одессу морем. Высадили его в районе четырнадцатой станции Большого Фонтана,[5] и день он отсиживался в колючих зарослях на берегу. Ночью Рахуба пробрался в город на явочную квартиру. Хозяин явки, по профессии наборщик, Валерьян Золотаренко скрывал его у себя весь следующий день, а в сумерки повел на новую явку.
И вот по дороге с ними приключилась неприятность, грозившая в те годы каждому, кто осмеливался совершать ночные прогулки по Одессе.
На темной улочке возле Греческого базара, куда по заранее намеченному плану Золотаренко привел Рахубу, их окружили какие-то люди. Один из этих людей, в надвинутой до бровей кепке, осветил их фонариком.
— Кто такие? — спросил он удивленно. — Куда вы собрались, уважаемые? Что вам дома не сидится?