Звук, похожий на движения скребущей в подполье мыши, дошел до его сознания. И только тогда, когда через люк колодца проник слабый красноватый свет, Рувим метнулся к противоположной стене, успев кое-как набросить на плечи бахрому оборванных проводов. По металлической лестнице, спиной к разведчику, с пистолетом в правой руке, спускался офицер СС. За ним — трое солдат с автоматами. Их объемные тени причудливо скользили по фигуре Ласточкина. И когда появившиеся гитлеровцы вошли в тоннель, Ласточкин, насколько это было возможно, стремглав шагнул к лестнице. Он успел выбраться наверх из люка, наполовину закрыть крышку, как в подземелье тут же вспыхнула ожесточенная стрельба.
Рослую, широкоплечую фигуру вышедшего из-за бомбардировщика сразу же заметили. Камуфляжный костюм десантника, в руках русский автомат. Часовые, находившиеся в помещении, стали плотным кольцом смыкаться вокруг разведчика.
Опасаясь поджечь, повредить самолет, они не стреляли и надеялись захватить Ласточкина в плен.
— На психику давите, сволочи?
Считая, что тыл временно обеспечен стоящим сзади самолетом, Ласточкин метнул гранату правее себя, а сам, насколько позволяла рана, ринулся вперед под защиту мощной опорной колонны.
Кто-то из гитлеровцев застонал, перемежая вопли с бранью. Над одним из самолетов после взрыва гранаты появился серый дымок, подсвеченный тонким языком огня. Тогда, потеряв терпение и всякую осторожность, фашисты обрушили на разведчика шквал огня. Тот самый бомбардировщик «Ю-88», под которым находился люк колодца, неожиданно вспыхнул голубовато-белым пламенем. По его желтому брюху, стекая огненными полосками, капал на пол горячий бензин. Коптящее пламя с непостижимой быстротой стало перебрасываться на другие машины.
Ласточкин, пронзенный несколькими пулями, расстреливая последние патроны, приближался к заветной цели. Отбросив в сторону бесполезный теперь ему автомат, он вынул из-за пояса последний свой резерв — «парабеллум». Из склада боеприпасов навстречу разведчику пробкой вылетел задержавшийся там офицер. Увидев перед собой окровавленного человека и поняв, с кем свела его судьба в полутемном узком коридоре, он оторопел… Пистолетная пуля ударила ему в грудь, опрокинула на спину и уложила у полуоткрытых стальных дверей склада. Разведчик, оставляя позади себя на полу кровавые полосы, перешагнул через труп офицера. Очередная пуля часового склада впилась ему в левый бок. Но плоть, превратившись в единый, пылающий огнем ком боли, не почувствовала удара. Задыхаясь и теряя сознание, не целясь, ефрейтор Ласточкин успел послать очередную пулю в часового. Затем припал головой к нижней части огромного стеллажа, заваленного авиабомбами. Помещение до отказа было заполнено ящиками с толом, снарядами для пушек. «Только бы не сдать… Найти еще силы и тогда…» — думал в эту минуту Рувим Ласточкин, почти уже ничего не видя перед собой…
Он на ощупь уложил противотанковую гранату между двух туш стокилограммовых бомб, освободил ее стопорную вилку, откинув, вытянул предохранительную планку и встряхнул корпус…
Грохочущий обвалом взрыв вызвал тяжелый подземный удар: Толчок был настолько силен, что лейтенанта подбросило и с силой прижало к шершавой стене. Заходили, словно живые, обламываясь кусками, стены тоннеля. Массивные железобетонные плиты с треском лопались, как тонкие сосновые доски, провисая вниз на толстых жилах металлоконструкций. Сквозь образовавшиеся между плитами щели потоками сыпалась рыхлая земля.
Огромной силы взрыв, казалось, захлестнул все земное, сливаясь с отдельными очагами послабее в клокочущий ураган.
И здесь до сознания лейтенанта дошло значение происшедшего. Он привстал, оглушенный и засыпанный землей, дрожащей рукой сорвал все еще чудом держащуюся на голове немецкую пилотку и отбросил ее прочь, в сторону.
— Гады! — закричал он в исступлении, потрясая автоматом. — Идите… Ну-у. — И в то же мгновение лейтенант остро почувствовал дуновение свежего воздуха. Потянуло сквозняком. В брешь развороченной стены глухого тупика заглядывали звезды ночного неба. Еще не веря, что выход из тоннеля найден, осторожно, словно боясь обжечься, прикоснулся к стене рукой.
Он скатился по крутому оврагу. Цепкий кустарник рвал в клочья униформу немецкого унтер-офицера, в кровь царапал лицо, занозил руки. Но Черемушкин не чувствовал ни хлестких ударов ветвей, ни боли от их острых шипов. Он задыхался от свежего воздуха, от сидевшей, словно пуля в сердце, боли после гибели Алексея Телочкина, Александра Румянцева, Рувима Ласточкина, от неотступных мыслей о судьбах Ковровой и группы Егора Двуреченского.