Чавчавадзе вопросительно посмотрел на Павлова.
— Да что, собственно, рассказывать, товарищ генерал. Воевал. Вторично был ранен, уже под Ростовом, в конце июля сорок первого, лечился в госпитале, затем вновь ранение и к вам, как говорят, фронтовым ветром.
…В ранний утренний час на высоте около трех тысяч метров к линии фронта шел транспортный самолет с фашистскими опознавательными знаками. Внизу, прикрытая лесными массивами, в сизой дымке лежала земля. Внезапно по курсу самолета возникли оранжевые разрывы зенитных снарядов. На горизонте небо заполыхало хаотично передвигающимися зарницами. Немецкий пилот, уходя от них, поспешно взял штурвал на себя, перемещая вперед сектор газа, и громоздкая машина, завывая моторами, свечою покорно поползла вверх, но снизу, на зенитных батареях, явно предвидя маневр вражеского самолета, внесли поправку в таблицу ведения огня и, будто забавляясь безысходностью экипажа, перекрывая дорогу, интенсивно гвоздили воздушное пространство.
Тогда летчик, пытаясь уйти от разрывов, бросил машину вниз и обреченно посмотрел в непроницаемое лицо своей загадочной спутницы.
Новый разрыв зенитного разрыва подбросил машину вверх.
Думала в эти минуты Коврова только об одном: «Собьют зенитчики самолет, причем наши. Собьют, как пить дать… А я совсем не знаю азбуку позывных нашего аэродрома…» Она встретила брошенный на нее взгляд летчика. И ее охватила растущая волна злорадства: «Что, суслик поганый? Душа ушла в пятки?» Решение пришло мгновенно. Нужно попытаться выйти открытым текстом. Она натянула на голову шлемофон, нащупала пальцами кнопку радиообмена на колонке штурвала и, волнуясь, стала говорить вначале тихо, а потом четче и громче:
— Земля! Земля! Прошу прекратить зенитный обстрел! Прекратите обстрел… Я — «Меркурий»! Как поняли меня? Я — «Меркурий»! Разрешите посадку. — Посмотрев в окно кабины, Коврова увидела отливающие серебром в лучах восходящего солнца плоскости идущего встречным курсом неизвестного самолета.
— Наш! Наш истребитель… Наш «Лавочкин», — прошептала она.
В шлемофон ворвались размеренные слова приказа:
— «Меркурий»! Вас понял! Посадку разрешаю! Даю пеленг…
Далеко, над еще темной поверхностью земли порошинками падающего снега высветилась синевато-голубая дорожка прожектора. Разорвался последний зенитный снаряд. Прекратился заградительный обстрел.
Остановившийся после короткого пробега фашистский транспортник окружили автоматчики. По опущенной лестнице-трапу сошли двое. Вначале — фашистский летчик, за ним женщина в эсэсовской форме.
— Руки, руки вверх! — приказал капитан вышедшим из самолета. — Прошу сдать оружие.
— Товарищ капитан! — не выдержала Коврова.
Но тот сказал так же строго:
— Прошу следовать за мной.
Они вошли в знакомую ей землянку — штаб бомбардировочного полка, в которой Коврова уже была вместе с разведчиками в ту памятную ночь перед вылетом в тыл врага. Их встретил высокий, с круглым краснощеким лицом полковник. И Наташа сразу же узнала командира авиачасти. Несколько мгновений тот недоверчиво, все еще под впечатлением доклада капитана Кузьмина, колюче осматривал Коврову, затем медленно перевел взгляд на фашистского летчика и спросил:
— Кто вы?
— Товарищ полковник! Гвардии сержант Коврова из дивизии генерала Чавчавадзе вернулась с боевого задания. Прошу о моем возвращении срочно сообщить «Фиалке».
В глазах командира вспыхнуло недоумение. Он отступил на шаг, еще раз охватывая цепким взглядом ладно сидевшую на плечах Ковровой порванную в нескольких местах форму офицера СС, крупные ссадины на миловидном лице, и, наконец, сказал:
— Узнал! Ей-богу узнал… Так вот ты какая, оказывается? — Он басовито засмеялся, в восхищении хлопнув ладонями. — Ну-ка, дай-ка, я на тебя еще раз посмотрю. Ничего не скажешь — всем хороша!
Стоявшие в землянке летчики засмеялись, посматривая на разведчицу.
— Кузьмин! — обратился полковник к капитану. — Немедленно свяжитесь с «Фиалкой» и сообщите генералу Чавчавадзе о прибытии сержанта Ковровой.