Шеф контрразведки чувствовал себя растерянным, явно пребывал в нервозном состоянии. Он заставлял себя поверить в то, что разбой на лесной дороге совершила заброшенная в эту точку воздушным путем русская диверсионная разведгруппа. Но в то же самое время ошеломляющий результат ее встречи с автоколонной как-то разнился, не совпадал, не мог иметь ничего общего с тактикой русской, общевойсковой разведки, ее принципами. Сомнения базировались еще и на том, что, ведя на широком фронте наступательные операции, русские в избытке имели источники любой информации — военнопленных солдат, среднего и крупного ранга военачальников. «По какой же особой причине здесь, в глубочайшем расположении немецких войск, появляется песчинкой в море советская разведгруппа? Каковы ее задачи, состав и маршрут? И еще. Не могли ли в этом случае совпасть планы штаба польской Народной Армии и советского командования, имеющие дальний прицел не только политической ориентации? Да! Поражение германского государства, возможно, дело недалекого будущего, но дух самой немецкой нации должен, обязан быть на высоте задач, стоящих перед нею. Она должна оправить плечи и с новыми силами ринуться в бой до победного конца… Нет!»
Несмотря на военные неудачи Фалькенберг не верил в окончательную гибель Германии. Для него и очень многих таких, как он, это бы явилось венцом, конца.
Неожиданно одна из овчарок рванулась вперед, увлекая за собой проводника: рядом с гнилым пнем лежал вязанный из красной шерстяной нити и затянутый тонкой голубой тесьмой мешочек, формой и размером напоминающий спичечный коробок. Из него извлекли листок бумаги, на котором каллиграфическим почерком было выведено по-русски: «О, господи! Помилуй и храни раба твоего верного Глеба…»
Пара овчарок, взяв след и заглушая рычанием многоголосый птичий хор, повела за собой готовую к бою цепь немецких солдат.
Наступило утро — хлипкое, сочащееся туманной сыростью, рождая гигантский саван, скрывающий землю и небо. Могильная тишина до оцепенения сковала лес и все живое, находившееся в нем. Земля, насыщенная излишнее влагой, томилась в ожидании солнечного луча, животворного его тепла и уже, приготовив бальзам из разнотравья, источала терпкий, щекочущий ноздри запах смолы и хвои.
Капитан Шелест лежал на правом боку в росистой траве, там, где упал под шатром нижних ветвей старой ели, в одночасье скошенный усталостью безуспешного блуждания по лесу. Тот клочок земли, на котором была сосна с повисшим на ее ветвях парашютом, он не нашел, хотя тогда, до злополучной встречи с местными полицейскими, считал, что найдет его с завязанными глазами. Но вышло иначе, и он, летчик, меривший до этого расстояние в воздухе точно определенным, скрупулезно рассчитанным до долей секунды временем, в новой для него обстановке на земле оказался в трудном, критическом положении. Там же, под деревом, остался на веки вечные планшет с картой и компасом, удостоверением личности и бесценной фотографией жены и сына.
Он не спал и не бодрствовал, а как бы находился в состоянии дремоты, прострации, какого-то гипнотического воздействия, ощущая материю жизни, но не чувствуя ее дыхания. Капитан подтянул колени к самому подбородку, скрестил кисти рук на груди под гимнастеркой и комбинезоном, чтобы сохранить какое-никакое тепло. Зачатое июньское утро пронизывало все тело студеной сыростью. Коченея, он продолжал лежать в прежнем положении и состоянии, пока совершенно неожиданно для себя, как из другого, потустороннего мира, услышал, вернее до его сознания дошли непонятные дребезжащие звуки. Дремота покинула летчика мгновенно. Все тело приобрело осмысленные движения. Шелест как бы вновь почувствовал себя за штурвалом самолета, способным провести немыслимый каскад фигур высшего пилотажа. Он лег на живот, распластался, вытягивая шею в сторону уже близких звуков. Потом взял в руки мокрый от росы «шмайссер», наощупь выталкивая большим пальцем из магазина патрон за патроном. Их оказалось семь. Поставил магазин на место и повернул хвостик предохранителя. В пистолете — это он знал точно — оставалось пять патронов. В метрах десяти, может быть, пятнадцати, от силы, по правой стороне от ели медленно, на малой скорости, двигались похожие на горбатых яков крытые брезентом грузовые автомашины. Одна. Вторая. Третья… Четвертая поравнялась с убежищем беглеца. Отягощенную влагой воздушную массу как бы пронзил штыком русской трехлинейки низкий, басовитый звук автомобильного гудка. Машины, скрипнув тормозами, остановились почти одновременно. Из-под тентов выпрыгнули на землю около трех десятков немецких солдат. Одни здесь же, около машин, другие, отойдя под деревья, справляли малую нужду.