Черемушкин твердо знал, что только успешный рейд разведгруппы по оккупированной врагом территории даст возможность изменить к лучшему судьбы многих солдат Родины, сберечь не один десяток тысяч человеческих жизней, и он продолжал искать единственно верный выход из сложившейся ситуации.
Остановились на короткий привал, выбрав место на поляне, окруженной молодым и густым сосняком. По соседству, чуть дальше, красовалась роща белоствольных березок. С точки, на которой разместилась на отдых разведгруппа, Черемушкин наметил маршрут уже строго на запад и затем, с остановками, по вогнутой дуге, выйти к южной окраине Станички. Собственно Станичка, как районный центр, была пока ни к чему. Не она сейчас являлась главной целью, хотя знать ее детально диктовала острая необходимость. Прежде всего требовалась недалекая, но безопасная стоянка и тогда, осмотревшись, можно было бы приступить к выполнению поставленной задачи. Ну, а сейчас надо выставить боевое охранение, обезопасить себя от роковой случайности, прикрываясь секретными постами западного и южного направлений.
— А зачем нам выставлять посты? — Узнав о решении командира, возразил старший сержант Михаил Касаткин. — Выставим одного наблюдателя с биноклем. И будет так, как у Пушкина золотой петушок действовал. Годится, товарищ капитан? Мигом распоряжусь. Кандидатура младшего сержанта Сабурова подойдет? Отлично! Глеб! Шагай к нам! У тебя, как мне известно, имеется цейс. Рядом с тобой три совершенно одинаковых высоких дерева. Выбирай любую сосну, замаскируйся. Чтобы мы сами с земли тебя не рассмотрели.
— Задача ясна! Выдай хоть кусок хлеба пожевать да воды фляжку, а то без всего этого захиреет золотой петушок…
Черемушкин посмотрел на часы:
— Считаю, что после длительного перехода — на обед и отдых два часа.
Он глянул в сторону сидящего спиной к нему пленного, снявшего с плеч тяжелую ношу и потирающего сквозь ткань штанины бедро.
— Лопать дадим, отчего же, командир. Свой хлеб штандартенфюрер заработал честно. — Касаткин вздернул широкими плечами, скосил влажные светло-карие глаза на гестаповца. — Важная птица. Ведем будто бычка на веревочке…
— Его стоит тащить за собой, — отозвался Черемушкин. — Нам он, чувствую, говорить о чем-то важном не станет. Знает наверняка, что такое в этих условиях откровенность пленного. Шлепнут — и вся недолга. Знает же он немало. Расстрелять — глупо. Отправим на Большую Землю — разберутся, кому надо. А звучит: штандартенфюрер эСэС Ганс Ганке!
Освободившись от тяжелого груза, подошла Коврова и, улыбнувшись, задорно предложила Касаткину:
— Миша, в помощницы возьмешь? Не пожалеешь. Женские руки ничем не заменишь. — И вдруг засмеялась непринужденно и мило, сверкнув белизной зубов. Стоявшие чуть поодаль сержант Игорь Мудрый и ефрейтор Аркадий Цветохин, подмигнув друг другу, заулыбались и по-мальчишески толкнулись плечами.
Ганс Ганке был среднего роста, полным, широкой кости, уверенным в себе человеком с упрямым взглядом крупных, голубовато-серых глаз на продолговатом лице с прямым носом. Его толстоватая нижняя губа, в противовес верхней как бы вывернутая внутрь рта, смотрелась тонкой полоской. Он медленно повернул голову и удивленно, не понимая, что происходит на самом деле, тревожно переводил взгляд то на одного, то на другого разведчика, подольше останавливаясь на Ковровой. Для него взаимоотношения между пленившими его людьми казались странными, совсем непонятными.
— Что, как жеребец, голову вскинул, глазами косишь? — бросил недружелюбно старший сержант Касаткин. — Зверем, небось, был к нашему брату?..
На костерке, горевшем весело и бездымно, Коврова с помощью ефрейтора Цветохина приготовила обед и даже сумела сварить ароматный кофе. Вода была студеная, вкусная, с запахом антоновских яблок. В неглубоком овражке неподалеку бил живой родничок.