В присутствии Ганса Ганке он говорил это нарочито громко и четко, озлобясь и с уверенностью в себе и за своих друзей.
Коврова лежала на разостланной под кустом плащ-палатке, используя последние минуты отдыха перед намеченным маршем, и смотрела на своего любимого, «шефа», склонившегося над картой. А тот, забыв обо всем, старался разобраться в беспокоивших его немаловажных вопросах: как поступить со штандартенфюрером СС Гансом Ганке? Стоит ли придерживаться заранее разработанного маршрута? Почему немцы не проявляют активности по розыску пропавшего без вести Ганке и смог ли кто-то из следующих с автоколонной немецких радистов выйти в эфир, сообщить о нападении, указав при этом координаты произошедшего? А дальше? Что собой представляет район, прилегающий к домику лесника? Какая опасность может подстерегать ушедших вперед как бы квартирьерами Касаткина и Сабурова? Не приведет ли это разделение разведгруппы к тому, что уже было в прошлом с группой старшины Егора Двуреченского? И состоится ли эта встреча у лесного озера Голубые Васильки? Придет ли вовремя самолет, когда найдут нужным в штабе армии выслать его за гестаповцем? Рой вопросов — ни одного ответа…
А потом Черемушкин уловил не свойственные для леса звуки. Они, пожалуй, были уже ему знакомы, напоминали ночное шоссе под Юдино. И все же… Он поднял голову. Привстал со своего места спокойно до этого сидевший Ганс Ганке. Насторожился Давид Юрский. С сосны, на которой устроился для наблюдения Игорь Мудрый, донеслись сигналы.
— Замереть! Без моего приказа огня не открывать… — Черемушкин торопливо извлек из футляра бинокль и стал шарить окулярами прибора по пересеченной, впереди лежащей местности, стараясь проникнуть взглядом в глубину березовой рощи.
Звуки переросли в дробный перестук работающих мотоциклетных моторов. Линзы бинокля капитана наконец-то схватили и приблизили к глазам мчавшихся по лесному бездорожью друг за другом четырех мотоциклистов с колясками. В этот момент машины огибали с правой стороны березовую рощу, находящуюся от стоянки разведчиков в какой-то сотне метров. Черемушкин, не поворачиваясь, взмахнул рукой, что означало: всем лечь и приготовиться к бою. Отчетливо, сухо клацнули затворы автоматов. Тяжелые мотоциклы, на малой скорости нащупывая дорогу между деревьями, неуклонно сближались с чащей сосняка.
«Боже!» — мысленно взмолился Черемушкин. Уже без бинокля, отчетливо, до мельчайших подробностей он видел сурово-багровые лица гитлеровцев, глубоко сидящие на их головах стальные шлемы и ремешки креплений, туго стянутые у подбородков, глянцево-черные, с прямыми магазинами автоматы, ручные пулеметы на турелях… У всех гитлеровских солдат, истуканами сидевших на мотоциклах, на цепочках из мелких медных посеребренных звеньев поблескивали на груди поверх лягушачье-болотного цвета маскировочных костюмов внушительных размеров из легкого сплава с бронзой пластины — отличия полевой жандармерии, знаки, определяющие их особую роль в фашистской армии.
Черемушкин вздрогнул и зябко повел плечами, заметив в двух передних колясках лобастые головы серой масти. То были европейской породы овчарки с длинными жилистыми телами.
Взметнувшийся вверх вихревой воздушный поток внезапно свернулся и затих, будто подавленный клекотом мотоциклетных моторов.
Штандартенфюрер СС Фалькенберг появился в своем кабинете в начале вечера. Запыленный и потный, он не замечал оранжево-красноватых солнечных лучей, по-собачьи ластившихся к земле и окрашивающих все вокруг в изумительно красочный цвет. Владения его службы находились на первом этаже замка, в конце длинного и мрачного коридора, источавшего запахи сырости, тления и олицетворявшего таинственность средневековья даже в звуках отдающихся эхом человеческих шагов.