— Я понял вас, отлично понял, оберштурмбанфюрер…
— Мало понять, Гроне. Ваша готовность должна быть такой, что и во сне вы обязаны держать палец на спусковом крючке. Мне кое-что известно. Но поступившие подозрения нуждаются в проверке. Это касается не только известного нам лица, но и тех, кто повыше… Мною сообщено о возможном путче посетившего наш штаб штурмбанфюрера Отто Скорцени. Я доверяю вам, Рудольф. Откровенным вы можете быть только при мне… Вы слышите, только при мне…
«О каком путче идет речь? По всей вероятности, Крюгер имеет в виду возможную оппозицию по отношению к Гитлеру. Ведь просочилось кое-что об инициативе Фабиана фон Шлафендорфа в марте сорок третьего года. Начальник штаба немецкой группы войск на центральном участке фронта генерал Тресков негласно в этой не свершившейся акции приложил свою руку. Но в Центре нашли все это диким измышлением. А каков, оказывается, Крюгер? Монополист любой тайны… Одно хорошо: долг платежом красен… Главное, знаю, какой требуется для тебя, Крюгер, крючок…»
— Хайль Гитлер! — прозвучал голос гауптштурмбанфюрера Гроне.
— Хайль! — ответил Крюгер.
До Фалькенберга никак не доходила сама суть передачи без каких-либо даже примитивных усиливающих устройств, терялись интонации голосов на том уровне, на котором изначально они были произнесены. Он терялся в догадках и не мог логически правильно построить версию. Желание познать трудно познаваемое возрастало еще и по другой причине. Все дело в том, что рабочий кабинет начальника гестапо Франца Крюгера находился в противоположном от кабинета начальника контрразведки конце коридора. По его собственным расчетам, он мог достигнуть, следуя по потайному ходу, пока не встретится тупик, только центра холла и парадного входа, в котором постоянно находились четыре автоматчика и два дежурных офицера эсэсовца, у всех без исключения проверявшие документы. А предстояло пройти почти половину пути. Да! Откуда такая исключительная акустика? Как устроены и где проходят слуховые каналы? Это были хорошие вопросы, но, к сожалению, ответа на них он пока не находил.
Той же, теперь известной ему дорогой, Фалькенберг вернулся в свой кабинет. Посмотрел на настенное зеркало. О, боже! Черт настоящий! Даже завитки паутины на голове были похожи на маленькие кривые рожки. Долго чистился, чихая заразительно, неудержимо. Вся одежда, покрывшись известковой пудрой и образовавшейся повсюду черной, соперничающей с сажей, пылью, клочьями паутины, соединившись, не поддавалась никакой чистке. Только сапоги приняли свой прежний блестящий вид. Фалькенберг, переодевшись в свежую униформу, висевшую в гардеробе, вызвал коменданта штаба и, ничего тому не объясняя, приказал прислать мастера. Солдату-столяру посоветовал, каким способом укрепить заднюю стенку, чтобы в любое время можно было ее устранить. О своих изысканиях, впечатлениях, выводах никого в известность не поставил. Но жить здесь постоянно, как раньше, не стал, а перебрался из замка на квартиру, в центре города.
Все то, о чем говорилось выше, имело место несколько ранее, а сегодня, вернувшись с места происшествия, он мерил кабинет шагами подобно разъяренному тигру, не находя себе места и успокоения. Жуткая картина истребления: чадящие, догоравшие автомашины, разбросанные повсюду боеприпасы, оружие, предметы снаряжения, банки с консервами и черно-жирный дым, разносящий повсюду запахи горелого мяса и тряпья. Зрелище — не дай Бог видеть, ощутить каждому! «Кто виновник этого ужаса?» — задавал Фалькенберг себе вопрос, но затруднялся на него ответить. «Лесные братья» не посмели бы, а если и решились бы, то оставили на месте нападения только трупы немецких солдат и то, что практически использовать было невозможно. Отряды Армии Крайовы не могли нарушить временное соглашение. Появление польских партизанских отрядов Народной Армии не отмечено… Оставались лишь только русские партизаны, либо диверсионно-разведывательные группы, отряды… Черт с ними, как бы они не назывались! Но их крайние меры бумерангом оборачивались против них же самих. Вот загадка… гвоздем сидит в голове — не выдернешь! Найденная рифленая на квадратики ручная граната советского образца Ф-1 — это еще не доказательство. Их в избытке до сих пор в арсенале немецкого солдата. А вот из ученической тетради листок, на котором написаны на русском слова молитвы «Боже, спаси и помилуй!», имеет отношение только к русскому солдату, хотя каждый из них и воспитывался в духе атеизма. Но война не двоюродная тетка, и тот, кто встретился с ней в минуты опасности, столкнувшись со смертью, взывал, как и немецкий солдат, к родной матушке и к Богу во спасение.