— Объясните мне вразумительно, Ройтенберг, почему вы считаете противозаконным проживание Карзухина в районе Старых Мельниц. Это его право жить там, где он захочет, а не в центре, рядом с мэрией и управлением полиции.
— Интуиция… — начал было Ройтенберг.
— Если его компромат заключается только в том, что он подозрительно задержался в помещении и остался один на один с летчиком при приезде подполковника СС Эккрибенга, то, по словам того же полицейского Филиппа Ноздрюхина, проводившего обыск летчика, сумевшего сохранить при себе оружие, получается, что Федор Карзухин чист, как непорочная девчонка. У нас с Крюгером уже состоялся похожий разговор и поэтому не будем мусолить канувшую в лету историю. Ключи от машины, Крамер! — протягивая руку к адъютанту, произнес он как бы раздосадовано.
Фалькенберг поднялся из-за стола, посмотрел на лежавший перед ним счет, расплатился и в сопровождении Крамера направился к выходу, едва не столкнувшись лицом к лицу с гауптштурмфюрером СС Рудольфом Гроне.
Холодный, отрешенный взгляд начальника особого отряда СД гауптштурмфюрера СС как бы видел всех присутствующих в казино и в то же время никого, в частности, не замечал. Был он бледен, сильно возбужден. По левой щеке, словно от ожога, тянулась вздутая багровая полоса. Одет он был в безукоризненно отглаженную черного тонкого сукна униформу офицера СС и при всех регалиях на груди. Блестело шевро его начищенных до блеска сапог. Фалькенберга поразила не сама парадность Гроне, а то, что тот в стельку был пьян. А это не совмещалось с натурой Гроне-трезвенника.
«Что же произошло? Что заставило его подмочить свой престиж блестящего офицера?» — подумал Фалькенберг.
Он, конечно, знал, что редкое появление гауптштурмфюрера СС в казино было связано с хорошенькой полькой-официанткой Зосей. То, что Гроне волочился за смазливой дивчиной, для молодого здорового мужчины было понятно и не считалось особым пороком, а он лично, со стороны второй половины рода человеческого, естественно, не безгрешной, смотрел на это иронически.
Между тем, Гроне отметил присутствие штандартенфюрера Фалькенберга. Зрачки его крупных светло-коричневых глаз расширились, на пухлых, со следами закусов губах, появилась какая-то странная и вялая виноватая улыбка. Лицо стало как бы тоньше и бледнее. Он сделал слабую попытку оттолкнуть от себя обеих сопровождающих его офицеров СС, которых начальник контрразведки хорошо знал в лицо.
— Хайль Гитлер! Да будет жить вечно наш тысячелетний Рейх, штандартенфюрер! — вскинул вверх руку Гроне.
— Хайль! — ответил Фалькенберг. — Что с вами, гауптштурмфюрер? На вас же лица нет… Что же заставило вас напроситься в гости к Бахусу?
— Штандартенфюрер! Считайте, что гауптштурмфюрер Гроне добровольно выбросил свой престиж в клозет. А вместе с ним и честь офицера СС. — Лицо Гроне повело гримасой, как от зубной боли. — Кончился настоящий Гроне… Другим быть не могу!
— Вы немедленно покинете казино, гауптштурмфюрер, и отправитесь со мной. Ваше неповиновение будет рассматриваться как должностное преступление. Господа! Проведите вашего товарища к моей автомашине, — повелительно произнес Фалькенберг.
— Простите, штандартенфюрер, без очищения я вам не слуга…
Подбежала официантка Зося. Усадила всех троих прибывших за свободный, стоящий особняком столик. Умоляюще посмотрела в суровые глаза начальника контрразведки:
— Прошу пана полковника стричь вольность капитана Гроне. Падаю в ноги пана…
Гроне, не дожидаясь, когда Зося принесет закуску, разлил шнапс по стаканам, поднял свой, посмотрел застывшими студнем глазами на штандартенфюрера.
— Я хочу поднять бокал за того велосипедиста, который мчится, не останавливаясь. Остановка смерти подобна. Поэтому он жмет на педали и мчится вперед… За всех вас, господа, и за господа Бога, оплакивающего мое падение…
Остановленный Зосей от решительного шага, Фалькенберг в изумлении уставился на Гроне. Он уже слышал в застолье пехотных офицеров подобный тост-намек на безрассудство Гитлера, продолжающего кровавый пир на костях сынов Дойчланда.
— Что за нелепая тризна, гауптштурмфюрер? — Подмываемый тревожными ощущениями, привстал с места Фалькенберг, усаженный было Зосей за стол с Гроне.
— Никто путного знать ничего не может, кроме меня, — совершенно отрезвевшим голосом произнес Гроне. — Ко мне пришли слишком поздно, успели лишь вызволить из болота. Водитель не лежит глубоко в мягкой колыбели… Позор мой смывается только лишь собственной кровью…