Карзухин закрыл баул, сел к столу, и, в тот же момент послышался прошедший током по его телу решительный стук в дверь. И только тогда он ясно понял, что ему придется пройти неизведанный пока путь, который неизбежен для каждого смертного. А утешало только одно — что не допустит надругательного физического глумления над своим телом. Недалек тот час, когда он будет мертв и как человек, и как разведчик. И все же какая-то теплая волна обдала его, когда подумал, что ведь непременно ему на смену придет другой. Им, как ни странно, был известный всей Станичке своими физическими недостатками Еремей Матвеев. В детстве излазил все подвалы замка, знал немало подземных ходов, тупиков, лабиринтов, сохранившиеся лазы на поверхность. Неукротимая страсть узнать все тайны замка в двенадцатилетнем возрасте и сделала его инвалидом. Карзухин распознал в сорокадвухлетнем человеке живую, чувственную душу, честность и верность однажды данному слову. И когда надо, хроменький невзрачный на вид с пепельно-серым лицом, но с крупными темно-серыми глазами житель Станички, прокручивал, выполняя задание, на своем видавшем виды велосипеде десятки километров, он — Федор Карзухин — всегда был уверен и спокоен. В эфир шли позывные «Кондор-один», а Матвеев потом допоздна выполнял свою основную работу дворника. Поэтому Карзухин и возлагал на него самые большие надежды.
Вошли двое молодых, сытых, мордастых, одетых в гражданское платье люди. Карзухин знал их. А они?..
— Вы — обершарфюрер Федор Карзухин?
Тот усмехнулся, весело блеснув глазами:
— Вы интересны уже тем, унтершарфюрер Отто Зиверс, что, видимо, целый час зубрили мою фамилию. И воинское звание. Вы не ошиблись.
— Машина у подъезда. Надеемся на ваше благоразумие. Не забудьте захватить с собой баул.
Уже садясь в автомашину, Федор увидел оказавшегося рядом с ним припадающего на левую ногу Еремея Матвеева. Их взгляды скрестились.
— Двигай, Франц, — толкнул водителя в плечо унтершарфюрер СС Отто Зиверс.
А в это время на столе начальника контрразведки армейской группы «Феникс» вкрадчиво заверещал телефон полевого типа.
— Слушаю, Фалькенберг, — отозвался хозяин кабинета.
— Хайль Гитлер! Начальник контрразведки сорок первой моторизованной бригады гауптштурмфюрер СС Брюкнер. Штандартенфюрер, вы хорошо меня слышите?
— Да. Довольно сносно. Видимо, серьезный пожар, Брюкнер, заставил вас позвонить мне. Похвально!
— Чрезвычайно важное и, не совсем понятное по сути, во всяком случае для меня, загадочное событие.
— Говорите, пожалуйста, все по порядку, гауптштурмфюрер, — Фалькенберг с трудом отыскал в памяти образ начальника контрразведки сорок первой моторизованной бригады, и это воспоминание вызвало у него веселую улыбку. У Брюкнера было солидное брюшко, при толстом и невысоком росте. Он не удержался, прикрывая ладонью микрофон трубки, и фыркнул, словно поперхнувшаяся лошадь с жадностью дорвавшаяся до зерна.
— Слушаю-слушаю, гауптштурмфюрер.
— Вчера, примерно между двенадцатью и тринадцатью часами дня, ротный каптенармус пехотной роты, участвующей в операции, был откомандирован на пароконной бричке на базу за продуктами…
— Только не сгущайте красок, Брюкнер. Что дальше? — насторожился Фалькенберг.
— А то, что повозка вернулась со взмыленными, с пеной на мордах лошадьми. А в бричке, то есть, в повозке, совсем запутался, связанный по рукам и ногам без сознания каптенармус, измазанный в своем собственном дерьме. Когда каптенармуса облили водой и кое-как обмыли, дали ему кофе, он пришел в сознание и стал твердить одно и то же: «Светловолосая валькирия… валькирия! Боже правый! О, боже!.. Встретил семью гигантов! Их восемь, нет, восемнадцать! Она — дочь своей семьи…» Врач поставил диагноз: нервное потрясение…
— У вас живой бригаденфюрер СС Гофман.
— Есть ли люди, наконец, чтобы разобраться во всем, и деловито, обоснованно донести конкретное мнение, — постепенно разгораясь, вскипел Фалькенберг. — Кого же вы ищете — мальчика на побегушках, черт вас побери? Рота без обеда не сдвинулась с места ни на вершок! Это же как понимать? А вы городите… Валькирия, валькирия!.. — и положив трубку глубоко задумался.