— Увольте, штандартенфюрер! Но все, что вы говорите, — жеванная и пережеванная верблюжья жвачка…
— Я, знаете ли, считал вас, Карзухин, более сговорчивым. А ведь весомо звучат радиопозывные «Кондор-один»?.. Не успели, значит, залечь на дно? Вот что, милейший Карзухин, терпение мое небезгранично. Могу только сказать: в моем распоряжении аккуратно подшитые документы… Приглашаю доктора Клауса Росмаера. Он без работы и с нетерпением ждет интересного пациента.
Фалькенберг поднял трубку телефона.
Федор Карзухин все уже передумал и жалел только о том, что поздно принял меры безопасности. Сведения о нем были точны и лаконичны. «Мертвые иногда возвращаются к живым, но у меня не тот случай… Милосердие… Милосердие всегда двоедушно, а на войне — в особенной степени. А при чем здесь милосердие?.. За три года войны ни одного письма — ни домой, ни из дома. Матушка!..»
— Штандартенфюрер, — стараясь как-то отвлечь того от задуманного, независимо и в то же время уважительно, произнес разведчик. — Приговоренному к смерти полагается исполнение последнего желания…
Начальник контрразведки живо вскинул голову и встретился с твердым взглядом Карзухина.
— Этим вы признаете обоснованность в шпионаже и мою терпимость к вам?
— Шпионаж? Терпимость? О, нет, штандартенфюрер! Каждый должен уйти из жизни, с честью закончив свой путь…
— И что же вы желаете, герр Карзухин?
— Последний раз включить приемник, который ваша служба считает радиопередатчиком.
— Хорошо. Будь по-вашему. — Фалькенберг подошел к двери и пригласил эсэсовцев, доставивших к нему Карзухина, и вместе с ними подоспевшего доктора Клауса.
Все трое поспешно вошли в кабинет. Фалькенберг подошел к столу.
— Да! Я — славянин! — с вызовом произнес Карзухин, держа в руках портативный приемник. Но я — человек и, прежде всего, сын своего народа… — Он резко, по ходу часовой стрелки, повернул гребешок взрывателя. Сильнейший взрыв разметал в разные стороны окруживших Карзухина эсэсовцев, а доктора Клауса Росмаера швырнул в сторону стола, в правый угол комнаты. Воздушная волна сквозь железные прутья решетки напрочь вынесла оконную раму, усеяв все вокруг осколками стекла, и силой гиганта рывком распахнула дверь в коридор. К месту оглушительного взрыва ринулась эсэсовская рать, охранявшая вход в штаб группы «Феникс».
Федора Карзухина эта же взрывная волна приподняла и с силой кинула влево, с развороченной грудью на стенд, и теперь, лежа на полу и истекая кровью, он умирал, слабо шевеля губами, как выброшенная из воды рыба. В испепеляющем его сне ему казалось, что он громко поет любимую свою песню:
С трудом приподнял голову тяжело контуженный штандартенфюрер Фалькенберг и вновь со стоном уронил ее на пол. В залитый кровью кабинет начальника контрразведки вбежали офицеры. Один из них, штурмбанфюрер СС, нагнулся над изуродованным телом Карзухина, пытаясь понять то, что тот шепчет. И услышал еле-еле:
— Ты, дерьмо собачье!
И грянул новый взрыв… Стоны, крики, проклятия. По коридору из конца в конец рванулся упругий перемешанный с черным дымом и гарью взрывчатки, горячий воздух.
Отголоски групповой стрельбы из крупнокалиберных пулеметов вызвали в лесу бешено клокотавшее эхо. Опять осиным роем, пули по-своему кроили и перекраивали пухлые лапы близлежащих сосен, и иглы пахучим и слезным крошевом осыпались на землю.
Стихало. Наступил мягкий июньский вечер, как бы осторожно, с опаской, скрадывая светлые тона лесной яви. Пора, казалось, было бы уже и определиться с очередным, ночным лагерем. Но командир почему-то медлил, задумчиво рассматривая расстеленную перед ним на земле карту. Для каждого не было секретом, что они вклинились в полосу кризисных испытаний и не сегодня, так завтра, а, может быть, в любую минуту, окажутся на острие огневого контакта с противником. Война оставалась войной. И поведение командира несколько озадачивало, потому что в конце концов это могло превратиться в карающий бумеранг.