— Ошибаетесь, товарищ генерал. До отъезда остается еще целых пять минут, — сказал Переверзев, подходя к небольшому окну, выходящему на пыльную, полнущуюся июньским зноем сельскую улицу. Он резко отодвинул в сторону цветастую ситцевую занавеску. Напротив с солдатами в кузовах, готовые к движению, стояли два колесных бронетранспортера, а между ними — небольшой приземистый броневичок с задиристо торчавшим из башенки тонким стволом танкового пулемета. Как бы поясняя, командарм продолжил:
— Десант на бронетранспортерах — усиленный пехотный взвод. В броневичке мы, как у бога за пазухой. В случае чрезвычайной обстановки сяду за пулемет. Вы же, Иван Данилович, на подхвате. Не коробит новое назначение?
— Я У вас за Санчо Пансо буду. Великолепная роль!.. Вперед, товарищ командующий! — Охотно поддерживая приподнятое настроение командарма, отозвался Валентинов, снимая с гвоздя, вбитого в стену, автомат «ППШ» с круглым диском. Затем взял две гранаты Ф-1 и, выдвинув ящик стола, как-то по-детски улыбнувшись, взял и кобуру с пистолетом «ТТ».
— Вы что, в бой собрались ринуться? — с иронией осведомился Переверзев.
— Георгий Севастьянович, это давняя привычка действует безотказно: что в личном хозяйстве — все пригодится. А впрок — избави Бог! — ничего не беру.
— А я, — только это. — Командарм похлопал ладонью по деревянной кобуре своего новенького, освобожденного от заводской смазки маузера. — Да, пожалуй, прихвачу с собой «шмайссер».
— Вы что же, на охоту собрались, товарищ генерал-лейтенант? — с легкой ехидцей спросил Валентинов.
— Как всегда вы правы, генерал. Дорога приносит порой неожиданные сюрпризы.
Крошечная колонна боевых машин с резвостью гончих покинула населенный пункт и лесной опушкой, по накатанной дороге, направилась на юго-запад.
— Я хотел вам сказать, напомнить о человеке, которого уже нет и которому никогда не быть с нами. Эта была талантливая личность со стальной волей.
— Кто же этот человек? — чуть раскачиваемый броневиком спросил Переверзев.
— Федор Карзухин. Наш разведчик, имевший крепкие корни в обшей системе войсковой организации генерала Веллера. По нашей просьбе в свое время переключенный штабом партизанского отряда Седого для работы исключительно в наших интересах. Желтухин, теперь вот Карзухин…
— Ну, как же! Очень хорошо помню обоих. Естественно, по переписке, — с печальной нотой признал Переверзев. — Вы же в курсе? Карзухину руководством фронта утверждено очередное воинское звание подполковника. Да, от Бога были эти разведчики, и у каждого своя, трагически сложившаяся, судьба. Скажите, кто теперь выступает в амплуа Карзухина?
— Федор, мне кажется, подготовил для себя достойную смену. Есть такой в Станичке Еремей Матвеев. Накануне Карзухин просил определить Матвееву диапазон радиоволны и признать его личными позывными «Журавлик».
— Да. Были и есть в наше время люди… А может быть взрыв в кабинете Фалькенберга и его ранение — инсценировка? Погибают-то рядовые гестаповцы, а не Крюгер и хозяин кабинета. Вот в чем петрушка, — забеспокоился Переверзев. — По возвращении в штаб посоветуюсь с контрразведчиками. А почему бы ему, Матвееву, не фантазировать, а с гордостью нести в эфир позывные «Кондор-один»… Мертвые остаются в строю…
— Товарищ генерал-лейтенант, прошли первый десяток километров, — доложил водитель броневика, смотря через открытый передний люк на залитую солнцем лесную дорогу.
— Хорошо. До хозяйства Чавчавадзе около сорока километров. Из них непосредственно лесом — тридцать два. Остальные восемь — лесной опушкой. Вы бы прикрыли люк — мало ли что! Лесная глухомань — это вам не раздолье степное, — посоветовал командарм сержанту-водителю, человеку средних лет, с медалью «За отвагу» на груди.
— Да кто здесь, кроме медведей, глухомань топтать способен, — произнес тот мягким нижегородским говорком. — Несподручно через жалюзи да триплекс дорогу просматривать. Петляет она, как чертова змеюка. Хотя ваши слова верные. Авось Бог пронесет…
«Не скажи, пронесет ли? На что всегда возлагает надежды русская натура?» — подумал Переверзев.
Сухая лесная дорога — дождей уже не было со второй половины мая — действительно заслуживала меткого слова «змеюка», бежала вперед то зигзагами, то прямая, как стрела, минуя овражки и балки, взбиралась на косогор, а потом кидалась вниз, выносясь на сомнительные по грузоподъемности бревенчатые мосты через неглубокие, узкие лесные речушки. Какое-то время она шла, стиснутая с двух сторон стеной деревьев, затем вальяжно пересекала широкие малые поляны разной конфигурации, и каждая из них казалась редкой цветочной оранжереей. Море различной окраски цветов в изумрудной оправе и зелени и носящихся в воздухе тонких ароматов самых дорогих духов.