Генерал-майор Валентинов сидел в глубине броневика между водителем и командармом, внимательно следящим за обстановкой и в то же время, если так можно было бы определить его состояние, наслаждающимся часом редкого отдыха, созерцанием прекрасных картин живой природы.
Миновали по окраинам три деревушки. Начальник штаба и командарм, обменявшись редкими, понятными лишь им одним фразами, молчали.
Водитель, испросив разрешения, включил рацию Поводил влево-вправо тумблером настройки. Знакомая мелодия ворвалась внутрь и заполнила собой все вокруг:
Впереди, на расстоянии метров пятидесяти, а иногда оно сокращалось или увеличивалось из-за профиля дороги, шел бронетранспортер с полувзводом солдат. Позади, выдерживая интервал, следовал второй, также с полувзводом автоматчиков. На обеих машинах стояли готовые к стрельбе крупнокалиберные пулеметы ДШК.
Эскорт и броневик на хорошей скорости миновали очередную живописную, удивительно схожую по конфигурации с тыквой-перехваткой, поляну. Проскочили и ветхий бревенчатый мостик и вошли в длинный зеленый коридор, образованный обступившими дорогу крупными зелеными соснами с сомкнувшимися по верху вершинами. Выход из своеобразного туннеля не просматривался.
Генерал-лейтенанта Переверзева почти всю дорогу не покидало странное чувство тревоги. На какое-то время его размышления касались чисто личного состава вверенной ему армии. Он знал: в беспрерывных жесточайших боях с противником основательно редели полки, батальоны, и теперь стрелковая дивизия по количеству штыков и огневой мощи равнялась полку. Те, что ушли навечно и исключены из списков частей, отдали все, что могли, не задумываясь над ценностью отдаваемого. Почему-то на ум пришли слова французского философа Гюйо: «Следовало бы, чтобы как и исчезаемый, так и остающийся, так любили друг друга, чтобы тени, отбрасываемые ими в мировое сознание, слились воедино. Мы чувствовали бы тогда еще в этой жизни, что входим в бессмертие привязанностей, и на этом пути была бы найдена точка соприкосновения между смертью и бессмертием».
Командующему армией было совершенно ясно, что достигнув государственных границ сорокового года и оказавшись на линии с сопредельными странами, гитлеровские войска, несмотря на потери, порой значительно превосходящие советские, особенно это касалось контингента пленных, будут еще более настойчиво и интенсивно оказывать сопротивление, потому что впереди не так уже теперь далеко лежала Германия. И потому для него чрезвычайно важным становилось посещение стрелкового корпуса генерала Чавчавадзе, знакомство с обстановкой в полках хотя бы одной из дивизий.
Водитель броневика, нерешительно обращаясь к генералам, спросил:
— Может быть, действительно, от беды люк захлопнуть? — Он потянулся левой рукой к стопору крышки.
Валентинов бросил резкий взгляд на сержанта. Подумал, что идущий сейчас впереди бронетранспортер растворится в крытом зеленом коридоре и что место сие было превосходным для засады, и заметил, вдруг, как в густой кроне сосны по правую сторону будто промелькнула какая-то большая темно-серо-зеленая птица. Но тотчас же он, прошедший от и до финскую кампанию, понял, что ошибся. То было не что иное, как человек, застывшая в ожидании «кукушка» с винтовкой, снабженной оптическим прицелом. И в то же мгновение, чуть ниже его глаз, уловил вторую фигуру с занесенной в руке гранатой.
— Засада! — успел крикнуть начальник штаба.
Водитель выпустив рулевое управление, сильно дернулся телом. Пилотка с его головы отлетела в сторону, а сам он, оставаясь с вытянутой вперед левой рукой, повалился навзничь, Валентинову на колени. Из рваной чуть выше правого глаза раны, ленивой струйкой окрашивая в ярко-красный цвет губы и подбородок, вытекала кровь, впитываясь в воротник солдатской гимнастерки.
Неуправляемая машина покатилась вправо, уперлась в древесный ствол и заглохла.
Впереди что-то ахнуло, заскрежетало, обвально грохнуло, будто сбросили наземь распакованный ворох кровельной стали. Вокруг залопотало, зататокало, зашумело. Раненой птицей в бессилии забилось лесное эхо.