Миша рос один — без братьев и сестер. Но в окружении академических изданий Пушкина и Толстого, полотен Левитана и Коровина, Кончаловского и Рериха. С детства он слышал о великих именах, и Миша научился легко обращаться с ними, как если бы они жили по соседству. Когда, в какой момент Миша Казачков пришел к выводу, что эстетическая и художественная ценность произведений искусства очень плодотворно переводится в денежные знаки, сказать трудно. Во всяком случае, к двадцати двум годам он успешно совершил свою первую финансовую операцию, чьей жертвой оказались как раз академические Пушкин и Толстой. Событие это совпало с другим, которое проложило еще одну линию в русле его жизни. Михаил Казачков окончил Ленинградский университет и занял место младшего научного сотрудника в Физико-техническом институте имени А. Ф. Иоффе. Физики и лирики сосуществовали в его душе вполне благополучно.
В школе он был отменным учеником. К пятнадцати годам вполне сносно, по словам товарищей, изъяснялся по-английски. В университете — далеко не на последнем счету. Сессии — досрочно. Зачетка — в порядке. Так что его приход в институт был естествен и, как многие считали, заслужен.
Те, кто бывал у него дома, на Пушкинской улице, потом долго и с восхищением рассказывали, какая у Казачкова великолепная коллекция пластинок, «дисков». На стенах — работы русских живописцев XIX–XX веков. Иконы. Уютно мурлычет в углу магнитофон. Вот Миша посмотрел на часы («Сейко» — последняя модель), включил транзисторный приемник, безошибочно поймал нужную станцию, и «нерусская русская» речь раздвигает горизонты ваших представлений о мире и, главное, о вашей же стране. Здесь можно было полистать относительно свежие «Тайм» или «Лайф», узнать из западногерманского или какого иного справочника цены на товары, при мягком свете торшера выпить рюмочку-другую виски или джипа. И почувствовать себя почти там. Полумрак. Полусвет. Полужизнь.
Контактов с нужными людьми у Миши было тьма. Как на хорошей распределительной подстанции. Знакомые менялись часто. Ну а те, кто был в особом доверии, хоть и замечали, но вроде бы не замечали, что иные картины очень быстро уступали место другим, книжные полки обновлялись, как экспозиции в магазине, вместо стереофонического «Грюндига» вдруг появлялся не менее стереофонический «Сони», а голоса, что звучали раньше из динамиков «Сателлита», теперь окрашены медовым тембром другого радиоприемника, «Нейшнл» или «Шарп». Однако на то оно и доверие, чтобы, замечая, не замечать. Не замечать, например, как неизменно возникал Миша Казачков в домах, где недавно кто-то умер и осиротевшая семья собирается продать кое-что из ценных вещей. Вазочку там или сервиз, или книги, или те же картины. Художественные Достоинства, как мы помним, Миша Казачков успешно переводил в иной, универсальный, с его точки зрения, эквивалент. Однажды, купив вазочку из китайского фарфора за двадцать пять рублей, продал ее какому-то эстету за пятьсот. А картину, приобретенную в Ленинграде за 600 рублей, уступил киевскому ценителю искусства за полторы тысячи.
Я написал: однажды. Если бы! Путь, который Казачков прошел по цепочке преступлений, нанизывая одно звено за другим, составляет не один год. За это время он совершил сотни махинаций — спекулировал, занимался контрабандой, валютными сделками, вступал в отношения с людьми сомнительными и откровенными негодяями, обманывал доверчивых и облапошивал несведущих.
Предприимчивый и ловкий, умеющий направить свои способности лишь на одно — личное благо, не гнушаясь при этом ничем (как говорится, его бы энергию да в мирных целях!), Казачков, понятно, чувствовал себя стесненно в рамках нашего строя, нашей морали. И произошла любопытная трансформация. В детстве и отрочестве, объективно отмеченный печатью незаурядности и субъективно утверждаемый в этом мироощущении матерью (отец Казачкова умер), он вошел в зрелость с твердым сознанием собственной исключительности. Вы думаете, проза жизни поставила его на место? Не было прозы! Сплошное порхание, легкий полет, скольжение по поверхности и — малыми затратами — большие дивиденды.
Переступив порог института имени Иоффе, Казачков очень быстро создал себе репутацию весьма полезного человека. Без гостей в институте обходилась редкая неделя, значит, кому-то нужно отрываться, значит, будет страдать работа, а тут — Миша. И специалист, и в общем-то человек без определенных занятий, потому что который год работает над темой, а толку — ноль, стало быть, и отрывать-то не от чего, и ему самому все это в охотку, за чем же дело стало? А оно и не стало. Визит — Миша. Культурная программа для гостей — Миша. Встречи-проводы — опять же он, Миша.