— Это блинчики для Насти? Это для моей невестушки блинчики?
— Нет, это блинчики для тебя.
Настя Вторая на секунду захотела серьезно поговорить с Алешенькой по поводу его «невестушки», но передумала. Ему хорошо, когда он думает о свадьбе. Ей сейчас хорошо потому, что ему хорошо. Как бы гармония. Здесь и сейчас. Пусть так и будет. Не надо мешать.
Кафе было зачетное. Тут всегда зависали нормальные люди. Весь режиссерский здесь после занятий пил кофе под гитары. И все молодые дизайнеры, и все продвинутые копирайтеры, и все будущие журналисты, и все начинающие писатели, и все состоявшиеся художники, и все экзальтированные женщины, и все таинственные мужчины, и все более-менее продвинутые перцы. В любое время суток зайди — будут свои сидеть. А накануне праздника свои были еще и праздничные. Настя Вторая пришла как бы к себе домой. И привела Алешеньку. И ей было хорошо оттого, что привела. Ей хотелось его познакомить с ними, их с ним. Это же так сладко знакомить друзей с друзьями, предполагая, что родится новая дружба, общая, и мир от этого станет лучше и ближе. Имелось волнение, что Алешенька испугается происходящего или что продвинутые перцы не поймут Настину мотивацию — как-то не очень правильно посмотрят на Алешеньку, как-то его осмеют или огорчат, и сами огорчатся… И да — на них смотрели, оборачивались, приветствовали, потом снова оборачивались, всматривались. Но без агрессивного любопытства. Просто смотрели — новый человек.
Настя Вторая минут десять на всякий случай хорохорилась — вдруг придется защитить честь друга. Но потом расслабилась, размякла, заулыбалась приятелям и Алешеньке. Пришел официант, приятный паренек, студент. Кивнул Насте, спросил, че заказывать будет. Настя переадресовала вопрос Алешеньке. Он как-то сначала потерялся, сморщился, чтобы всплакнуть. Но Настя очень доступно и спокойно объяснила, зачем пришел парень, что ему надо, что будет, если с ним поговорить. Алешенька собрался с силами и со второго раза сам сделал заказ. Паренек — терпеливый, молодец, — дождался, кивнул и исчез.
— Скоро принесет тебе твои блинчики.
— Он — как мама?
— Да. Только ему за это платят, а мамам нет…
Потом подсели знакомые. Алешенька лопал блинчики, с большим интересом посматривал на прибывающих. Потом начал принимать участие в беседе. И в какой-то момент Настя Вторая обнаружила, что все удалось, срослось, совпало. Алешка им понравился, а они понравились Алешке.
— Меня зовут Алешенька!
— Клевое имя!
— Да. Ко мне надо относиться серьезно!
— Ну так а как иначе! Мы по-другому не умеем!
— А я сочинил стихотворение!
— Да? Нук, почитай!
— Если я пойду туда, я приду совсем обратно. Это очень неприятно, я хотел идти туда!
— Жесть! Прямо Пушкин!
— Нет, Пушкин писал нежно!
Подтянулись новые люди. Алешенькой даже специально заинтересовались.
А попробуй не заинтересуйся таким явлением!
— А кого ты еще знаешь, каких… поэтов?
— Блок, Лермонтов, Фет, Есенин, Гумилев…
— Фигассе! Ну, и что ты знаешь Гумилева…
— Он мне не очень нравится, он пишет, как девушка!
— А кто тебе нравится?
— Бродский!
— Е-мое! Ты и Бродского знаешь?
— Мама мне много всего читала.
— И что тебе у Бродского нравится?
Алешенька сделался серьезным:
Настя Вторая почувствовала, что сейчас разрыдается. Праздник и одиночество — улетная смесь. Печаль и Алешенька в ароматах елок — это терзало душу.
Оля пошла в ванную, села на краешек перед зеркалом, сладострастно представила себе, что сейчас убьет себя какой-нибудь бритвой. Вернется Вадим, а она плавает в луже красной пены, красивая и несчастная, и ничего уже не сделаешь…
Снова плакала. Долго.
Обессилела, лежала под зеркальным потолком, рассматривала себя и вдруг поняла, что теперь имеет полное право ехать в Москву.
Осталось только одно дело, на которое она теперь тоже имеет полное право…