Или вот это:
«Знаешь, мама, однажды ты, наверное, в приступе печали сказала: и зачем только я родила тебя, сынок, в этот жесткий мир, где человек человеку – волк. Ведь я слабая женщина, и не смогу защитить тебя от зла, окружающего нас со всех сторон. Что же получается, я дала тебе жизнь для того, что бы ты, моё дитя, мучился, болел, изнывал от тоски и одиночества? Дорогая моя, родная, прошу тебя тысячу раз, не кори себя за это окружающее зло. Ни ты, ни я, ни кто другой – мы с этим ничего не поделаем. Но, скажи, мама, разве у нас с тобой мало было счастливых минут? Разве твой борщ не нравился мне? Разве запах твоих духов не вызывал во мне детскую радость? Разве наши путешествия на море, в леса и степи, в горы и на озера – не дарили нам с тобой радость общения с природой? А разве наша любовь – такая редкая по нынешним временам гостья – не обещала нам с тобой блаженство вечности? Прошу, не печалься, мама, не мучай себя, ты всегда будешь для меня идеалом женщины, идеалом человека – тебе ли грустить! Да ты купаешься в радости, только она тихая и красивая, как могучая река, несущая на себе огромные корабли».
…И это написано мертвым женщинам! Конечно, для него мать и невеста – живы, причем гораздо более окружающих ходящих и говорящих, которые не могли дать и секунды любви, которую изливали на него его возлюбленные. А он – на них, и тогда, и до вчерашнего дня…
Почему сегодня, когда я слушал слова песни Вячеслава Бутусова – гениальные, жгучие… Почему испытывал ту же боль, что и этот одинокий человек – чистильщик. Видимо, в нашем зверином сообществе нелюдей это возможно, как вполне допустима смена ролей охотник – жертва. В ту минуту, когда хрипловатый голос вопил: «Я даже знаю, как болит у зверя в груди, Он ревёт, он хрипит, мне знаком этот крик» – в ту горькую минуту мы со зверем сроднились, мы чувствовали боль другого как свою. Так же, как переживал сын – боль умершей матери, а жених – боль растерзанной смертью невесты.
Выходит, мы звери… Только, думается, далеко не все способны на звериную верность и такую любовь до смерти и даже после смерти. Иногда кажется, что я превратился в бездушный автомат, способный лишь считать и после отключения – отдыхать, остывая, потрескивая. Вот почему Господь выдернул меня из деревенского рая на земле, отнял золотого тельца, вокруг которого я так лихо отплясывал. Чистильщику гораздо меньше повезло – у него не было верующей бабушки. У него даже малую звериную радость отняли, а взамен – ничего, кроме боли, одиночества и холодной расчетливой мести солдата на войне.
Я выключил компьютер, закрыл папку с бумагами и, как несчастный чистильщик, цепляющийся за всплывающий в памяти образ любимой, вспомнил как он открыто улыбался мне в тот солнечный жаркий полдень, когда мы сидели под красным зонтом, пили кофе с ледяной минералкой. Я тогда очень обрадовался нашему общению, мне показалось, что я обрел друга. Мы с ним тогда стали хоть на миг одним целым – эдаким тандемом, покоряющим на скорости высоту. Он забыл о своей профессиональной обязанности безжалостного охотника, он стал моим братом, другом, просто интересным человеком, с которым очень приятно общаться, чувствуя, что нет между нами стены отчуждения, нет между нами никаких барьеров – только дружба и взаимный интерес.
«Я даже знаю, как болит у зверя в груди, Он ревёт, он хрипит, мне знаком этот крик…»
Мне знакома эта звериная боль – она и сейчас во мне.
Обсуждение нашего смертельного приключения растянулось на три дня. То Никита, то я, то мы оба – рассказывали соседям, Старому Другу, игумену Паисию и отцу Сергию о том, как уберег нас Господь от выстрела киллера. И если священники отнеслись к этому событию довольно спокойно и рассудительно: «Так и должно было произойти. Слава Богу за всё!», то миряне спорили чуть не до хрипоты. Особенно удивило Никиту и Марину моё дружеское отношение к безымянному киллеру.
Для начала я напомнил некоторые детали нашего разговора с чистильщиком. Во-первых, он напоследок сказал «Прощай!», а во-вторых, я ему ответил: «Благослови тебя Господь!» Мы иной раз сами не понимаем, насколько важные слова произносим, ведь наш русский язык насквозь церковный. Получилось так, что он попросил у меня прощения (за зло, которое он мог причинить), а я испросил для него благословения Бога, Который и не позволил совершить запланированное зло.