Это сколько же он не навещал свою старенькую няньку, бабу Шуру? Лет десять, больше? Значит, снесли деревню и настроили вот это… Где-то у леса, помнится, было кладбище. Он побродил между памятников и крестов, читая имена и даты. А на самом краю кладбища Илья прочел на табличке, приваренной к воткнутому ржавому колышку, имя своей нянечки. Постоял, тупо глядя на холмик, деревянно поклонился и направился в гущу леса.
Капитан Жорин четвертую неделю сидел в засаде. Полковник совсем озверел! «Иди, вырой окоп и сиди там, пока не схватишь своего оборотня», – орал он, обдавая подчиненного густым перегаром, покрываясь красными пятнами. Жорин с группой криминалистов и собакой-ищейкой прочесал весь лес, что за поселком, где проживал начальник. Единственное, что удалось найти, это место с примятой травой и сломанной веткой орешника. Там, в центре крошечной полянки, лежали белые обглоданные кости и кассовый чек фирменного магазина мясокомбината. Вот и всё. Что поделаешь, капитан вырыл яму, обсыпал ее ветками хвои и листьями, засел там с запасом водки и колбасы. Прошло два дня и три ночи – никого! Капитан всю жизнь свою передумал за эти дни и бессонные ночи. И что же получилось? Признание полного фиаско. Семьи нет, детей нет, работа – дрянь, брать взятки так и не научился, раскрываемость дел близка к нулю, поэтому и начальство его не ценит. Да и сам он себя ни в грош не ставит.
И вдруг субботним вечером, когда небо стало темнеть, на фиолетовом фоне зажглись самые яркие звезды и круглая яркая луна… Рядом с окопом, где замер с пистолетом наизготовку капитан, шевельнулись кусты, и на полянку вышел мужчина в сером плаще с портфелем в руке. Он встал на колени как раз в том самом месте с примятой травой, которая стала единственным следом подозреваемого. Открыл портфель, достал косточку, две сосиски и положил их перед собой на аккуратно расстеленную газету. Поднял лицо к небу, долго рассматривал белый пятнистый диск луны и глубоко вздыхал. Будто очнувшись, незнакомец, вздрогнул, встал на четвереньки, опустил голову, облизал кость, взял в рот сосиску, быстро, по-собачьи, не разжевывая, проглотил и снова поднял глаза к небу. Замер, весь напрягся, глубоко вздохнул и громко завыл.
Нет, человек не превратился в волка или, скажем, в собаку – на четвереньках стоял обычный мужчина и что есть сил выдавливал из нутра протяжное «О-о-у-у-у!» И так, видимо, на душе этого парня было тяжко, что только и оставалось не плакать, не рыдать, не жаловаться, а лишь протяжно выть.
Капитан Жорин убрал пистолет в наплечную кобуру, аккуратно застегнул фиксирующий ремешок. Выбрался из укрытия, стряхнул с одежды прилипшие листья и хвою, подошел к незнакомцу и, шепотом извинившись, встал рядом с ним на четвереньки. Тот словно и не обратил на него внимания, продолжая свою ночную песню. Капитан набрал воздуху в грудь побольше, поднял лицо к луне и испустил протяжный вой. Сразу полегчало… Незнакомец, не меняя позы, не отрываясь от созерцания ночного светила, вежливо пододвинул правой передней лапой соседу последнюю сосиску. Жорин ее ловко проглотил, и они оба, в унисон испустили протяжный, такой очищающий и обнадеживающий вой.
На рассвете Жорин и Барыгин стали друзьями. Они в обнимку вышли из леса, веселые и довольные жизнью. Они легко ступали, не чувствуя ног, грудью раздвигая густой утренний туман, оставляя за собой аэрокосмические завихрения.
– Ну-ка, ребятки, подойдите ко мне, – раздалась хрипловатая команда из-за щелястого забора.
Двое счастливцев не без труда разглядели сквозь забор старика в валенках с галошами, удивленно хмыкнули, но указание выполнили. Старичок в седой реденькой бородке смотрел на них, как добрая мамаша на шалунов.
– Уж не вы ли, мальчики, по ночам выть по-волчьи придумали?
– Мы, да, мы это, – хором залепетали они, сконфуженно, – Простите, мы больше не будем.
– Конечно, не будете. Я вам не позволю.
– А кто вы, простите?.. – уточнил капитан, разглядывая обычный деревенский облик незнакомца в телогрейке и сапогах. За спиной дедули стоял небольшой храм-часовня, построенный по типовому проекту. Такие церкви ставят сейчас в новостройках.
– Кто я? Тутошний поп, недостойный иерей Алексий.
– А почему, простите, недостойный? – удивился Илья. – Разве, если поп не достоин, может в церкви служить?