– Ой, да брось ты! – отмахнулась Дуня с презрительной миной.
– Бросаю. Тебя и навсегда, – отчеканил я сурово. – Значит так, чтобы я тебя больше в своей жизни никогда не видел. Уходи, ты мне противна. Прощай.
– Эй-эй, да ты что, совсем сдурел, что ли, – раздавалось за моей спиной, – ну, куда ты? Погоди! Ну прости меня…
Едва передвигая свинцовыми ногами, поднялся по лестнице на свой этаж. За дверью раздавались женские голоса, вперемежку с мужскими басами. Неужели еще не всё? Неужто меня ожидает продолжение терзаний? Набравшись духу, открыл дверь и вошел в собственный дом, как в клетку с хищниками.
– Я всё поняла, Андрей! – с такими словами Марина выбежала мне на встречу из кухни. – Это нам всем – возмездие за Веру.
– Опять ты за своё! – прошептал я под нос. – Видно, у женщин это пунктик такой, заступаться за предавших, ограбивших, изменивших.
– Да брось ты ворчать, гражданин начальник, ты же по-любому оказался в выигрыше, а Вера, может, сейчас ходит по улицам и выбирает способ свести счеты с жизнью.
– Что же, вполне в духе Иуды-предателя. Он тоже бродил по пустыне своего отчаяния, выискивая осину покрепче.
– Только наш батюшка говорил, что если бы Иуда раскаялся и попросил прощения у Христа, Господь его бы обязательно простил. А Вера приходила к тебе и просила прощения, так что ты просто обязан ее простить и помочь ей устроиться. А то ведь в случае чего, ты себе до конца жизни не простишь. А? Андрей, ну пожалуйста!..
– Ладно, если придет, – я глубоко вздохнул, – поговорю.
– А она уже здесь! – улыбнулась детская воспитательница. Обернулась в сторону кухни и крикнула: – Верочка, иди сюда!
– Сю-сю-сю, – передразнил я педагога, тщательно скрывая улыбку внезапной радости.
– А можно я побуду с вами? – Марина сложила руки в умоляющем жесте.
– Ну это уж ни в какие ворота!.. – возмутился я.
– Значит, можно! Верочка, заходи, я буду рядом.
Не зная что сказать, я сел в кресло и стал перебирать бумаги на столе. Женщины присели на кушетку рядом, плечо к плечу, поддерживая друг друга. В комнате повисла долгожданная тишина, и я вовсе не спешил ее нарушить. Мне под руки попалась папка с письмами Чистильщика маме и невесте. Она была открыта на моем любимом письме умершей девушке. Чисто автоматически я стал зачитывать вслух жгучие строки, полные любви и боли: «Живу я в полной мере только, когда твой нежный образ сияет передо мной, как рассвет, которым любовались мы июльским утром на море. Ты помнишь, как ласковое солнце медленно вставало из-за гор, растекаясь серебром по небу, по морю, по горам и нашим счастливым лицам, по твоим голубым глазам. Живу только с тобой и ради тебя, мой ангел. Иногда мне хочется, чтобы эта изматывающая боль расставания ушла, но как мне жить без воспоминаний о тебе, как пережить разлуку?...»
Чтение оборвал плач Веры, да такой жалкий, тихий, будто рыдала маленькая обиженная девочка. Она сквозь слезы, прерывисто, вздрагивая, произнесла:
– Андрей, я ведь была тебе верной женой! Даже с тем бандитом у меня ничего не было. Ему от меня нужны были только код сейфа и какие-то доверенности. А как он это получил, так меня и выставил вон. А я тебя любила всегда, с того самого дня как впервые увидела на первом курсе. И сейчас люблю!..
Механически понуро кивнул, вспомнив сон, в котором Вера насмехалась надо мной, над моей верой, предлагая сдаться в психушку. Увы, я не верил ни одному ее слову… Однако надо же что-то сказать… Снова повисла тишина.
Раньше я всегда останавливался на этом письме Чистильщика. Сейчас, весь в растерянности, трясущимися пальцами продолжил листать бумаги, подшитые в папке. Меня наполняла странная смесь противоречивых чувств: от жалости к женщине до сильного отвращения, от боли предательства – до радости освобождения. Вдруг мои пальцы открыли весьма необычный документ: это была дарственная, оформленная на моё имя. В адресе мелькнули знакомые буквы: Рио-де-Жанейро, авенидо Атлантика… Под документами на передачу студии в мою собственность покоилось письмо, написанное вручную, ровным почерком с энергичными взмахами букв «д», «б», «р»… Я поднял руку, останавливая поток женских эмоций, и прочел вслух: