– Да, знаешь, как бетонная плита с плеч долой. Спасибо!
– Совсем забыл! – Ударил себя по лбу. – К тебе завтра-послезавтра моя Манечка прилетит. Проездом из Майами в Йоханнесбург.
– О, не волнуйся, – улыбнулся друг, – встречу девочку и обеспечу безопасность и полезную экскурсию. А может, и в Южную Африку сопровожу. Давненько там не был. Да не тревожься, она у тебя правильная девушка, со стержнем.
– Хорошо. Спасибо.
Мы уже отобедали, свернули за угол и вошли под безлюдные своды русского магазина. Разыскали книжные стеллажи и замерли. Я держал в руках упакованный в пленку четырехтомник «Александрийского квартета» Лоренса Даррелла.
– Читал? – поинтересовался у друга.
– Спрашиваешь! Настольная книга, можно сказать. – Он вскинул на меня глаза: – Эй, чего ты скривился? Зубы, что ли?..
* * *
…Я сидел в пыточном кресле дантиста. Плечистый мужчина в зеленом халате, больно кольнул меня в десну и проворчал:
– Потерпите, сейчас новокаин подействует и мы продолжим.
– А как я тут оказался?
– Барышня вас привела. Вы стонали, держались за щеку и вели себя как сомнамбула.
– М-м-м-м!.. Вы мне такое путешествие прервали, – воскликнул я, чувствуя как деревенеет челюсть.
– Что курили, молодой человек?
– Исключительно афонский кедровый ладан, – просипел я неподвижным ртом. – Рекомендую. Боли, надеюсь, больше не будет?
– Надейтесь, – хмыкнул он саркастически, ковырнув чем-то блестящим распухшую десну. – Всё в порядке! Можете продолжить свой – хм-хм! – увлекательный вояж.
* * *
– Продолжим, – сказал я, глянув на взволнованного Костю. Челюсть в моем пятом измерении работала как надо.
– А я уж думал, придется дальше путешествовать одному. А мне с тобой так понравилось!
– Мне тоже. Итак, в Александрию?
– Ну да, куда же еще!
Для перелета в древнюю столицу Египта нам не пришлось прибегнуть к скоростным транспортным средствам моего друга. Я лишь вскрыл упаковку четырехтомника, открыл первый том под названием «Жюстин», Костя – «Клеа».
И вот мы уже бродим по Александрии тридцатых годов прошлого века, впитывая глазами, ноздрями, всей кожей неповторимое очарование густой атмосферы Города. А над нами реют упругие тягучие слова, впечатанные в память:
«Длинные темперные тени. Свет, сочащийся лимонным соком. Воздух полон кирпичной пыли – сладко пахнущей кирпичной пыли и запаха горячих тротуаров, сбрызнутых водой. Легкие влажные облака липнут к земле, но редко приносят дождь. Поверх – брызги пыльно-красного, пыльно-зеленого, лилового с мелом; сильно разбавленный малиновый – вода озера. Летом воздух лакирован влагой моря. Город залит камедью.
А позже, осенью, сухой дрожащий воздух, шероховатый от статического электричества, разбегается под легкой одеждой язычками пламени по коже. Плоть оживает, пробует запоры тюрьмы на прочность. Арабка бредет по улице ночью, роняя обрывки песни, как лепестки. Не эта ли мелодия бросила в дрожь Антония – цепенящие струны великой музыки, настойчиво звеневшие о расставании с Городом, с его любимым Городом?»
В шесть вечера, ломая косые пыльные лучи умирающего солнца, мы с Костей движемся вдоль череды магазинов рю-де-Сёр. Из-под копыт экипажей с важными чиновниками в красных фесках прыскают голуби и взлетают к вершинам минаретов. Навстречу, таинственно улыбаясь, грациозно ступает смуглая красавица, её белое платье насквозь пронизывает свет, выхватывая из воздушных складок ткани контуры античной грации. Это Жюстин, влюбленная в английского писателя Персуордена. Ей и дела нет до жадных взоров тысяч глаз, устремленных с мостовой, с балконов, колясок, распахнутых окон, витражей кафе и витрин магазинов. После себя она оставляет струи парижских духов, шепот женщин и вздохи мужчин.
Свернув на рю-де-Фуад, мы издалека разыскиваем в потоке прохожих Мелиссу – «полузахлебнувшуюся птицу, вымытую морем на печальные литорали Александрии, покалеченную женскую душу». Она мечтательно рассматривает пальто, пылящееся в витрине магазина, из приоткрытой двери которого выглядывает старый влюбленный меховщик. Он не решается заговорить с девушкой, значит она уже поселилась у своего нищего спасителя Дарли.