– Давай зайдем в эту бакалейную лавку и чуть подождем Дарли, – предложил Костя. – Он уже прочел лекцию о Кавафисе и с минуты на минуту появится у витрины.
В лавке витал густой аромат колониальных товаров, смесь табака, ванили, кофе и специй, выстроившихся у боковой стены в тугих открытых мешках ярких цветов. Мы присели за угловой столик, заказали кофе и погрузились в ожидание.
– По-моему, наша одежда пропитается духом востока настолько, что никакая химчистка не вытравит. Кстати, какой сорт маслин он купит?
– Итальянские «Орвьето». Давай и мы их купим и попробуем на вкус. Надо же узнать, на что он потратит последние деньги, отложенные на пальто для Мелиссы.
– Ничего особенного, – протянул я, выплюнув косточку. – У нас в магазине получше продаются. Знаешь, такие огромные, шпигованные креветками, еще с миндалем или огненным чили. Стоило бедную девушку из-за этой дряни лишать зимней одежды.
– Смотри, он уже стоит у витрины, вожделеет. Давай, заходи уже, все равно ведь купишь и съешь «обожженную солнцем темную плоть Италии».
В лавку робко вошел светловолосый мужчина в потрепанном плаще с истертым до белых залысин портфелем, протянул бакалейщику мятые купюры, полученные за лекцию. Толстяк улыбнулся, метнув лукавый взор на нас с Костей, ковырнул ножом жестянку и протянул ее доходяге. Тот пальцами выловил сразу три маслины и стал жадно с наслаждением жевать, жевать горько-соленые маслянистые ягоды, закатив глаза к пыльному закопченному потолку. В это время ноги отнесли его к соседнему столику и он медленно присел, не прекращая вылавливать, кидать в рот и жевать.
– Бедный малый! – произнес Костя. – Как оголодал-то! Может купить ему цыпленка с розмарином?
– Скорей всего это не голод, а приступ ностальгии по Европе. Ведь он в конце эпопеи все же удерет в Париж вслед за блондиночкой Клеа.
Я кивнул на витрину. Там, за пыльным стеклом, серебристой тенью встал огромный автомобиль. «Роллс-Ройс, модель Фантом-II, дворец на колесах, – пробурчал Костя, – мечта любого коллекционера».
Из лимузина, не выключив мотора, вышла Жюстин, влетела в лавку и нависла над жующим учителем английского. Ее грациозная фигурка, затянутая в лиловый шелк, отразилась сразу во всех зеркалах, вместо панелей покрывших вертикальные плоскости торговой точки. Только пожиратель маслин даже не обратил внимания ни на лимузин, ни на самую красивую и богатую женщину Египта. Тогда она порывисто вздохнула и произнесла слова, которые не могла не удивить литератора:
– Что вы хотели сказать этой фразой об антиномичной природе иронии?
Едок с раздражением оторвался от жестянки, пробурчал что-то нечленораздельное, потом заурчала Жюстин, взяла протянутую черную ягоду – и эта туда же! – сжевала и выплюнула в белоснежную перчатку, прямо маслиновая эпидемия какая-то…
– Слушай, она его сейчас уговорит ехать к Нессиму, – прошептал я. – А как же мы?
– Там, в лимузине есть два откидных задних сиденья. Если мы сейчас незаметно выйдем и займем свободные плацкартные места для прислуги, можем успеть к завязке шпионской интриги.
Не стоило нам волноваться – Жюстин так увлеклась ролью Маты Харри, настолько активно вербовала агента прикрытия, что выстрели у ее уха из пушки, она бы не заметила. Автомобиль въехал во двор огромного дворца из абрикосового туфа, в колоннах, анфиладах, портиках, бассейнах.
Мы следом за щебечущей парочкой поднялись по широкой лестнице, проникли в огромный зал, по лестнице, устланной ковром, поднялись в библиотеку со стеклянной крышей и не без труда разглядели под самым потолком худенькую фигуру самого богатого человека Александрии. Нессим весьма смутился появлением незнакомца, взял протянутую маслину, съел ее, проглотив косточку и вежливо заговорил с гостем об Италии. Жюстин торжествовала: она разом приобрела свежего любовника, прикрытие мучительной связи с Персуорденом, шпиона и агента прикрытия заговора.
Ночью мы с Костей прощались с Городом. Заглянули в парикмахерскую карлика Мнемджяна, в квартиру разбитного жизнелюба Помбаля, где одноглазый бербер Хамид укладывал на кровать его бесчувственного, после бурной вечеринки; в гостиницу к Персуордену, который, расплескивая джин, размашисто писал красными чернилами последнюю перед самоубийством книгу; в затхлую забегаловку, где взмокшая Мелисса, завершив танец живота, договаривалась с похотливым толстяком о посещении его квартиры что совсем рядом, за углом; наконец студию Клеа, самозабвенно рисующую портрет старого пирата Скоби, с тоской бросающую взгляд в угол комнаты, откуда выглядывает недописанный портрет Жюстин из того времени, когда невинная блондиночка была в неё влюблена. Наконец, уставшие до гула в ногах, успокоились за столиком кафе на набережной Корниш и, обжигаясь лепешками с хумусом, прихлебывая крепчайший кофе, не спеша разговаривали.