– Как ты думаешь, Костя, чем так притягивает этот «Квартет»?
– Думаю, тем, что мы легко узнаём в героях романа самих себя. Ты заметил, как мирно сосуществуют там бедные и богатые, европейцы и африканцы, христиане, мусульмане и оккультисты-герметики, старые и молодые, здоровые и больные. Как они уважительно относятся друг к другу, как помогают!
– А мне, знаешь, очень понравился Дарли. Думаю, он – альтер-эго автора. Он нищ до безобразия, над ним издевается Персуорден, называя ослом, а он отвечает любовью и выполняет его волю, взяв ребенка Мелиссы на воспитание. Мелисса ему изменяет каждый день, признается Клеа, что ни в грош не ставит Дарли, восхищаясь похотливым старым меховщиком, его толстыми губами мокрыми от вина. А он уплывает на остров и живет в одиночестве, взвалив на шею ответственность за чужое дитя – и все спокойно, с достоинством и смирением.
– А этот густой насыщенный красочный язык повествования! Читать такую книгу – это же как потягивать изысканное вино тридцатилетней выдержки, амброзию и нектар.
– А еще, пожалуй, полюбив замечательных героев Даррелла, ты еще и еще раз убеждаешься в правоте нашего самого главного выбора. Ведь будь они православными, всё бы у них сложилось гораздо лучше. Ведь все страдают, Костик! Каждый по-своему, но обязательно страдают и живут в терпении и сострадании друг к другу, но как слепые котята тычутся носиками, куда не попадя и стонут от бессилья и лжи, не находя выхода к свету и истинной любви. Как думаешь?
– Да примерно также, брат! А может быть именно поэтому, мы так глубоко переживаем за этих в общем-то чужих людей, которые и жили-то на краю света без малого сто лет назад – а поди ж ты! – мы им сочувствуем, мы находим в себе силы обнимать их христианской любовью, которая простирается на всех. …Особенно, на скорбящих и обездоленных.
Наступила длинная пауза. Под плеск морских волн, шуршание пены, бульканье кальяна за соседним столом, приглушенные разговоры соседей на тягучих, рубленных, гортанных языках – мы думали каждый о своем. Молчание прервал Константин:
– Ты только сильно не кричи. Ладно?
– Уговорил. Не буду.
– Я это… В общем того… – Костя никак не мог выдавить из себя фразу, ответ на которую я уже сложил в голове. Он порывисто допил кофе и выдохнул: – Короче… Возьми меня с собой. Обратно домой хочу.
– Так едем, дорогой ты мой! Братуха! Едем.
– Тогда встречу твою дочку, и вместе назад, домой. А?..
Овертайм
Слово это импортное стало меня преследовать, оно крутилось в голове, шарахалось по лабиринтам извилин мозга, упрямо и надоедливо. Заглянул в Википедию, прочел там: «Дополнительное время (англ. Overtime), в спорте – время, назначаемое в ходе спортивного состязания в случае, когда в течение основного времени определить победителя не удалось». Вкратце и по сути, ежели приложить к моей непутевой судьбинушке – дополнительное время жизни, – как я понимаю – дарованное для завершения окончательного расчета с прошлым. Нет, вовсе не могильным тленом веяло от этого словечка, а скорей всего свежестью конечного освобождения, потому как не из мрачной утробы земли, а сверху, из небесного обетования лились на меня свежие солнечные ветры. Как еще объяснить участившиеся приступы прямо-таки детского восторга от любви Иисусовой, как остановить поток благодарных молитв, которые то и дело выплескивались из грохочущего сердца. И стоит ли печалиться об утрате интереса к тленным ценностям мира сего…
Почему-то именно простые люди и наивные помыслы в последнее время были втянуты в область моих интересов, а от заумных разговоров скулы сводила мертвенная скука. Я приходил в умиление от детских беззубых улыбок, от смиренных морщинистых старческих лиц, от цветов и птичьего пения, от пожухлой на жаре травы и поникших ветвей усталых деревьев. Мог часами разглядывать облака, плывущие по небу, сидеть с рыбаками на реке и прудах и слушать вздохи живой воды и наблюдать растекающиеся по воде круги от всплеска крупной рыбы, оказывается, все еще плавающей там, на глубине.