Наутро – спустя полтора часа с момента погружения в обвальный сон – меня подбросило на кровати, я принял холодный душ, выпил чашку крепкого чая и встал на молитву. Книжка молитвослова сама открылась на акафисте Пресвятой Богородице, я с хрипотцой произнес первые слова первого кондака: «Взбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Ти…» – и полились, набирая чистую силу, слова благодарности.
И всё было бы прекрасно, и день обещал стать чудесным… Если бы не прозвучавшие из-за соседской двери слова, сказанные диктором телевидения, там было что-то об Апокалипсисе. Память услужливо выбросила из глубины в мозг фразу из Откровения Иоанна Богослова: «ты носишь имя, будто жив, но ты мертв». Я много раз читал, слышал и произносил эти жесткие царапающие слова, применяя к себе. Но вот я приступил к обычному утреннему моциону, зашагал сквозь толпу людей, они спешили на работу, в отличие от меня, паразита и бездельника. Человеческая река меня обтекала, я вглядывался в лица людей, и ужас всё глубже проникал в мою грудь, разливаясь оттуда смертельным холодом по всему телу. Наконец, я добрел до кафе, занял свободный стул, заказал омлет с кофе и углубился в анализ того, что сейчас увидел.
Дело в том, что когда распинаешь покаянием себя, видишь свою личную скверну, свое персональное уродство – это не так страшно, ты знаешь, как поступить, как очиститься благодатным огнем покаяния, как душа после этого сияет, и радость сходит в сердце. Это когда касается тебя самого… Но только что я видел сотни людей с черными лицами мертвецов, которые только «имя носят, будто живы, но они мертвы»… Ко мне, из тени распахнутой стеклянной двери, вышла официантка, ее милое личико, белая блузка, ровный ряд зубов улыбчивого рта – осветило солнце. Она чуть нагнулась ко мне, поставила на столик тарелку с омлетом, чашку эспрессо и вопросительно взглянула мне в лицо. Наверное, моя физиономия до сих пор сохраняла ужас, охвативший меня, улыбка девушки растаяла, и теперь ужас на меня напал с новой силой – лицо этой юной особы покрывала бурая короста мертвенности, и эта девушка оказалась безжизненной. Я поспешно расплатился и, не прикоснувшись к еде, сбежал. Краем глаза увидел, как официантка пожала плечами, покрутила пальчиком у виска и унесла мой заказ обратно в черную тень за стеклянной дверью.
Неужели все?.. Неужто всё так ужасно?.. Я буквально бежал по улице, пытаясь не смотреть на лица встречных прохожих. С каждым шагом во мне всё сильней разгоралась молитва. Я просил милостивого Бога, моего Иисуса сладчайшего, Пресвятую Матерь Господа и мою Мать, я вопил к святым: «Помилуй нас, Господи! Не могу я этого вынести! Это я самый уродливый и черный, а эти люди – дети Твои, Господи, и уже поэтому они прекрасны! Спаси нас, Господи!» Глаза оторвал от серого асфальта, взгляд свой поднял только в монастыре – здешние люди имели весьма приятную внешность, а лица их несли свет, а глаза – как церковные свечи, они горели тихим огнем.
Монах мой сидел на прежнем месте и углубленно молился по четкам, меня заметил только, когда я подошел к нему и сел у ног его на ковровую дорожку.
– Что, досталось тебе сегодня? – полушепотом спросил монах.
– Да уж… Как бы это объяснить… – мямлил я, путаясь в рое помыслов, теснившихся в голове.
– Давай, сначала, помолимся, как положено.
– Давайте. Только у меня в голове…
– Ничего, это мы сейчас поправим.
Я сидел на ковре и пытался читать молитвы из утреннего правила. Но на каждом втором слове сбивался, начинал снова… Потом махнул рукой, перекрестился, достал из кармана брюк крошечные четки и вернулся к Иисусовой молитве. На первом же десятке в моей буйной головушке внезапно установился такой небывалый штиль, как ранним утром на море. Прозрачная зеленоватая вода у самого берега едва заметно покачивалась, там поблескивали серебристыми боками мелкие рыбешки, белесые креветки, плыли фиолетовые водоросли; чуть дальше от берега в бирюзовом покое едва покачивались редкие солнечные блики, сливаясь к горизонту в один сплошной поток жидкого серебра.