В голове кроме чистой молитвы – ни одного помысла, словно в абсолютной тишине, в полном уединении я один на один со Спасителем стою в радостном страхе и знаю, и чувствую, и вижу: каждое слово молитвы мой милостивый Бог слышит и сопереживает моей боли, как нужны Ему эти молитвенные вздохи, мой бесслёзный, тихий и покойный плач. Когда мой Бог со мной, убогим, всё превращается в рай.
– Так что, говоришь, тебя так растревожило? – с едва заметной улыбкой произнес монах.
– Ничего, батюшка, теперь уже всё нормально. Благодарю.
– Ну, раз нормально, тогда пойдем дальше. Думаешь, Андрей, почему я тебя так срочно вызвал?
– А вы меня вызвали?
– А ты еще не понял?
– Теперь, кажется, понял.
– Так вот, приехала к тебе наша общая знакомая.
– А у нас с вами есть общие знакомые?
– Есть. Зовут ее Светлана. Она подвизалась у нашего с тобой духовника – старца Василия.
– А вы что, тоже знали отца Василия?
– Да, будучи диаконом я причащал тебя, как мне кажется, впервые. Я понимаю, рядом со старцем моя убогая персона выглядела как тень рядом с солнцем, потому ты меня и не приметил.
– Вот оно что! Как все-таки тесен мир… А Света – она где?
– Да вон, сидит в уголке и ждет, когда мы ее позовем.
Я оглянулся, увидел в углу сидящую женщину с незабываемой белозубой улыбкой счастливого человека. Монах легонько подтолкнул меня, и я подошел к женщине.
– Доброго здоровьичка, возлюбленный братик! Как ты возмужал! Поди, забыл уж свою сестричку Светлану?
– Что ты, разве такую забудешь! Ты у меня каждый день перед глазами стоишь и улыбаешься.
– Грешна, батюшка Андрей, зубоскалка я еще та. Срам один за мною, стыд и срам, прости Господи.
– Светка, а чего это мы с тобой не виделись? Почему не приезжала? Вот бы жена мне была!
– Да уж не Светка я, Андрюш, а инокиня Фотиния. Незадолго до преставления постриг меня старец. Так что теперь я невеста Христова.
– Жаль. У меня столько женщин было… знакомых, и все, почему-то меня предали. Мне кажется, что ты не такая. Ты – верная, ты своя в доску! Слушай, я может ты того, все-таки выйдешь за меня? Представь себе, у нас большой дом, дети всюду визжат, ты вразвалочку ходишь по дому, такая толстая, солидная матрона, и только указания даешь и деток по головке гладишь. А я сижу в кресле за столом, щи наворачиваю, поглаживая объемное чрево, ряшка такая, по циркулю, сижу, трапезничаю благочестиво да тобой любуюсь, да детками нашими. Неужто плохо?
– Красивая картинка, ничего не скажешь, – улыбалась Света-Фотинья, никак не похожая на смиренную монахиню. – Только не моё это, Андрей.
– Жаль…
– …Да и не твоё!
– Как это?
– Незадолго до преставления отец Василий много со мной о тебе говорил. Я ведь, Андрей, несколько раз просила его благословить нас. К тебе хотела ехать. Полюбила я тебя, Андрюш! Как в первый раз увидела, так и всё – пропала девка. Помнишь: «Когда приходит любовь, в сердце становится тепло и плакать хочется»? Так у меня от имени твоего сразу и тепло и слезы набегали. Но батюшка всегда строго так обрывал меня: нет и всё! А потом рассказал о твоей жизни, всё как будет. И про бизнес в деревне, и про жену-изменщицу, и про то, как Господь всё у тебя отнимет. А всё для чего?
– Для чего?
– А для того, чтобы ты стал монахом. Да не просто монахом, а иеромонахом. Тебе, Андрей, надлежит храм построить и служить в нём до конца дней. Так старец сказал, а он никогда не ошибается – святой!
– Ну ты, мать Фотиния, меня как обухом по голове!
– Это ничего. Знал бы ты, сколько слёзок я про тебя выплакала, сколько ночей без сна провела, так бы не говорил.
– Какие-то мы с тобой несчастные, Светка!..
– Ой, не говори так, не надо! Да мы самые счастливые на земле. Скоро такие события начнутся! Люди миллионами помирать будут. А мы с тобой будем как у Христа за пазухой. Ни один волосок с головы не упадет. А потом Царь придет, мы ему еще послужим. Так что у нас впереди – одно большое счастье. Вот увидишь.