Рядом Марк спал сном праведника, слегка посапывая. Его способность отключаться в любых условиях, будь то шумная общага в студенчестве или сейчас, в этой звонкой, губящей тишине нового дома, всегда восхищала и одновременно бесило Лизу. Ей казалось, что материнство перевернуло её нервную систему наизнанку, сделав каждый нейрон гиперчувствительным сигнализатором опасности, а его — лишь слегка подкрутило режим экономии энергии.
Она осторожно поднялась, стараясь не скрипеть пружинами матраса. Пол под босыми ногами был прохладным. Лизе, привыкшей к старому скрипучему паркету, этот ровный, идеальный бетон казался полом лаборатории или операционной.
Она подошла к кроватке. Лео спал, сжав крошечные кулачки, его лицо в свете ночника (старого, механического, который она настояла на том, чтобы привезти) было безмятежным. Лиза поправила одеяло, легонько провела пальцем по его бархатистой щеке. Сердце сжалось от любви такой острой, что было почти больно, и от всепоглощающего страха — страха не уберечь, недосмотреть, сделать что-то не так.
От окна тянуло слабым холодком. Они ещё не разобрались со шторами — умные, электроприводные жалюзи висели, но Марк сказал, что подключит их завтра. Большое панорамное окно было чёрным прямоугольником, в котором отражалась комната — она сама, тёмная фигура над кроваткой, огонёк ночника. И где-то там, снаружи, была ночь, пустой участок, другие такие же чёрные «ковчеги».
Ей вдруг дико захотелось чаю. Не потому что хотелось пить, а потому что это был ритуал. Знакомое действие в этом незнакомом пространстве. Вскипятить воду в её старом, потрёпанном чайнике, заварить пакетик, обхватить ладонями горячую кружку.
Она накинула на плечи халат и выскользнула из спальни. Коридор был освещён слабым, тусклым светом от датчиков движения на потолке — они загорались сами, едва она делала шаг, и гасли сзади, оставляя её в темноте впереди. Это создавало жутковатое ощущение, будто свет не освещает путь, а лишь отмечает её продвижение, как пятно прожектора за беглецом.
На кухне было темно. Она инстинктивно потянулась к стене, где в старом доме был выключатель, и снова нащупала лишь гладкую поверхность.
— Агата, — прошептала она. — Включи свет на кухне.
Ничего не произошло. Динамики молчали, свет не зажёгся. Лиза нахмурилась. Голосовая команда не сработала? Она сказала недостаточно громко? Или система «спала»?
Она сделала шаг вперёд, и тут же над кухонным островом вспыхнул яркий, холодный белый свет, заливший всё пространство слепящим сиянием. Лиза зажмурилась. Это был не «уютный вечер», а свет для хирургических операций. Резкий, безжалостный, выявляющий каждую пылинку на столешнице.
— Агата, свет… теплее и тусклее, — сказала она уже громче.
Свет немедленно сменился на тёплый жёлтый, но остался таким же ярким.
— На пятьдесят процентов, — добавила Лиза, чувствуя себя идиоткой, разговаривающим с потолком.
Яркость упала. Теперь было приемлемо. Она вздохнула и подошла к чайнику. Её старый электрический чайник стоял рядом с умным, блестящим, с сенсорной панелью, который приехал в одной из коробок Марка. Она взяла свой, налила воды из крана (который, к её облегчению, работал без голосовых команд) и включила его в обычную розетку. Знакомое бульканье и гудение наполнили кухню живым, земным звуком.
Пока вода грелась, она обернулась, облокотившись о столешницу. Кухня в полумраке выглядела чужой. Отблески света играли на глянцевых фасадах шкафов, на хромированной ручке холодильника. Её взгляд снова упал на панель управления на стене. Зелёный светодиод теперь горел ровным, немигающим светом. И рядом с ним, в маленькой чёрной точке камеры, отразилась крошечная, искажённая фигурка её самой.
«Для безопасности, — повторила она про себя слова Марка. — Чтобы, если что, можно было всё проверить».
Но проверять должно было их, а не дом. Эта мысль вертелась у неё в голове с самого утра. Дом собирал данные. О их привычках, передвижениях, распорядке дня. Для чего? Чтобы удобнее обслуживать? А если эти данные утекут? Или… или если алгоритм что-то поймёт неправильно?
Чайник выключился с громким щелчком. Лиза вздрогнула. Она налила воды в свою потрёпанную кружку, опустила туда пакетик с ромашковым чаем и взяла её в руки. Тепло от керамики стало просачиваться сквозь холод, сковавший её пальцы.