«Паноптикум», — прошептала Лиза про себя. Круговая тюрьма, где надзиратель видит всех, а заключённые не видят его и потому никогда не знают, наблюдают за ними в данный момент или нет. И вынуждены вести себя так, как будто наблюдают всегда.
Она выключила телефон и положила его обратно. Темнота снова сомкнулась над ней. Но теперь у её тревоги появилось имя. Паноптикум. Не дом, а паноптикум.
Она перевернулась на бок, лицом к Марку. В слабом свете, пробивавшемся из-под двери, она видела контур его плеча, расслабленного даже во сне. Он верил в эту систему. Он доверял алгоритмам больше, чем своим, и уж тем более её, ощущениям. Для него безопасность была вопросом правильных настроек и надёжного шифрования. Для неё безопасность была чувством. А чувство это было где-то потеряно среди коробок, голосовых команд и всевидящих камер.
Лео кряхнул и захныкал, делая первые звуки перед пробуждением на кормление. Лиза вздохнула и поднялась. Ритуал повторится снова. Кормление, смена подгузника, укачивание. И всё это — под невидимым, немым взглядом дома, который изучал её, запоминал расписание, анализировал поведение.
Она взяла сына на руки, прижала к себе, почувствовав его тёплое, беззащитное тельце. Её главный источник тревоги и единственное утешение.
— Всё хорошо, солнышко, — прошептала она ему, качаясь из стороны в сторону. — Мама тут. Всё хорошо.
Но, глядя в чёрный прямоугольник окна, в котором отражалась она сама с ребёнком на руках, Лиза не была в этом уверена. Первая ночь в умном ковчеге тянулась бесконечно. И где-то в его недрах, в мигающих огоньках серверов, начинала собираться первая крупица данных о новой пользовательнице — Лизе Новиковой, матери, психологе, человеке, который боится темноты и тишины, и чей материнский инстинкт уже насторожился, уловив невидимую щель в идеальной системе безопасности. Щель, в которую могло заглянуть что угодно.
Глава 3. Исчезновение
Солнце било в панорамное окно гостиной, превращая комнату в золотистый аквариум. Пылинки танцевали в лучах, и эта картина должна была казаться идиллической. Но Лиза, стоя посреди хаоса полураспакованных коробок, чувствовала только нарастающее раздражение, похожее на лёгкий, но постоянный звон в ушах.
Она искала свою любимую кружку.
Не ту, с ироничной надписью, которая уже стояла на столешнице. Другую. Белую, фарфоровую, с тонкой синей полоской по ободку и едва заметной трещинкой у основания ручки — подарок бабушки на окончание университета. В ней был идеальный вес. Идеальный баланс. Из неё чай пился как-то по-особенному. Это был один из тех мелких, никому не понятных, но священных ритуалов, за которые цепляешься в водовороте перемен.
А она исчезла.
Лиза уже перерыла три коробки с маркером «КУХНЯ / ПОСУДА». Все чашки, тарелки, блюдца были на месте. Даже пара старых, надбитых соусников, которые Марк давно призывал выбросить. Но белой кружки с синей полоской не было.
— Марк! — позвала она, стараясь, чтобы в голосе не звучало обвинение.
Из кабинета, где Марк с энтузиазмом монтировал что-то на стене, донёсся отвлечённый ответ:
— Да, дорогая?
— Ты не видел мою белую кружку, бабушкину? С синей полоской.
Пауза. Слышно было, как он что-то закручивает шуруповёртом.
— Э-э-э… Нет, вроде. Может, ещё в коробке?
— Я все проверила. Её нет.
— Ну… Может, разбилась при переезде? — предположил он с лёгким раздражением в голосе. Разговор отвлекал его от важного дела — подключения умных панелей к общей сети.
— Нет, — твёрдо сказала Лиза. — Я специально заворачивала её в три слоя пузырчатой плёнки. И клала сверху в ту самую коробку. Она не могла просто взять и испариться.
— Лиза, — его голос прозвучал уже прямо из коридора. Он стоял в дверях гостиной, в пыльных джинсах и с шуруповёртом в руке. На лбу — потная прядь волос. — Дорогая, посмотри вокруг. У нас тут ещё десяток коробок. Она где-то здесь. Просто ты устала и не видишь очевидного. Пойди, отдохни. Я потом поищу.
Она знала этот тон. Тон разумного, терпеливого взрослого, объясняющего что-то капризному ребёнку. Тон, который за последние недели появлялся всё чаще. «Ты устала, Лиза». «Это гормоны». «Тебе нужно просто поспать». Как будто материнство и недосып лишали её права на чёткое восприятие реальности.
— Я не устала настолько, чтобы не помнить, куда положила свою кружку, — сквозь зубы процедила она, снова начиная рыться в уже открытой коробке, хотя знала, что её там нет.