Какой большой ветер
Напал на наш город!
С домов он сдул крыши,
А с молока - пену...
Словно прорвало затаенную обиду - разлилось громкое шипение, в открытое окно пахнуло густой запашистой влагой. По асфальту, крышам, подоконникам, листве деревьев и траве - зашелестел дождь. От земли поднялись резкие ароматы подзавядших на жаре цветов, горячей земли, едкой пыли; в город пришел дождь, "нормальный летний дождь", он захватил город в плен, властвовал и бедокурил вовсю.
Наконец, шипение небесной воды застыло и лишь прозрачные капли глухо падали с листьев и крыш, но и они вскоре закончились. Вернулась тишина, да такая, что расслышал приливы крови к ушам и жалобное попискивание птиц, спрятавшихся в кронах деревьев. Тишина разлилась по артериям, по сосудам мозга, из глубин дыхания родилась ритмичная струистая молитва, затопила меня от макушки до пят, мою убогую келью, вылилась из окна на улицу и растеклась по всей земле.
Над сизыми обрезами домов блеснул первый луч зари, осветил верхушки деревьев - и вот уже плеснуло раскаленным золотом восходящее солнце. Зацвиркали птицы, поначалу робко, потом с каждой минутой громче и заливистей, издалека нарастал уличный шум и завибрировал влажный воздух могучим полифоническим концертом. После дивной бессонной ночи пришел новый день.
Ну, не ложиться же спать, когда сердце полно радостью обновления, когда молитва благодарности бесперебойно строчит, как пулемет, а птицы, а солнце, а люди - так радостно и явно отвечают на мои потаённые вздохи любви. И выхожу из дома.
И что толку от твоих прогулок, возмущалась "совремённая молодежь", более привычная к досугу в клубах, ресторанах, у телевизоров. Как объяснить то, что сам анализировать и теоретизировать не желаю. Впрочем, когда-нибудь, может быть и попробую научно обосновать ностальгический моцион сакральным переходом от земного к небесному, от тварного к нетварному, от тленного к бессмертному, от времени к вечности. Когда начинаю оперировать такого рода терминами, для меня самого "бесцельно шляться по улочкам мегаполиса" превращается в нечто подсознательно уважительное, имеющее высокую цель.
Прежняя жизнь представляется плутанием в лабиринте. Ноги ступают по гулким тропам, пыльным и грязным. Локти, плечи, бока то и дело обдирает колючий кустарник, выше человеческого роста. Дойдя до очередного тупика или развилки, погружаешься в густую черную тень неизвестности, и только синий небосвод высоко над тобой - то светит, а то вдруг вечерне темнеет - ну хоть так, импульсивно посылает свет надежды в мои темные катакомбы. Все было бы и вовсе бесцельно, и давно бы погрузился духом в трясину отчаяния, если бы... Да! Если бы не поощрительные открытия на перепутьях и тупиках лабиринта.
Поколение, в котором угораздило мне родиться, верней тот круг людей, в котором рос и воспитывался, сохранялся и выживал благодаря неписанным законам. Нарушение их выбрасывало изгоя на обочину, швыряло в кювет и топило в небытии. Мы любили Родину и готовы были умереть за нее в окопах войны, но при этом с нескрываемым интересом посматривали на запад, "за бугор", откуда на обветренные трудовые наши лица веяло шальными ветрами свободы предпринимательства. Среди нас обитали странные личности, напоминавшие заноз в молодом сильном теле нашего сообщества: стиляги, фарцовщики, блатные, бандиты, воры, мажоры, маргиналы, вырожденцы, сумасшедшие. Эти люди воспринимались как печальная необходимость, как "в семье не без урода", как именно глубокие занозы, которые пока не загноились, извлечь невозможно. Они как воробьи в стаи, сбивались в тайные сообщества и даже обретали покровителей "наверху", что в свою очередь давало им возможность длительного существования среди нас.
Во-вторых, у нас имелось неприятие мира наживы, торгашеского духа, мы откровенно насмехались над поклонниками золотому тельцу. Даже разговоры о деньгах, заработках, долгах в нашей среде считались неприличными, когда кто-то заговаривал на эту тему, на него смотрели, как на умалишенного, или опускали глаза, будто он испортил воздух или стащил со стола и запихнул в карман хрустальную рюмку с позолоченным ободком. Сегодня я богатый, оплачиваю я, завтра получит премию другой - он "банкует". Доходило до смешного, официант приносит счет, а мы, выхватывая бумажку друг у друга, спорим за первенство оплаты: я оплачу, сегодня я при деньгах - нет, у тебя семья, а я холостой, поэтому плачу я - да брось, ты же на кооператив копишь, в общем отстаньте, плачу я и всё тут! И что-то во время таких споров на душе так хорошо становилось! Ты понимал, что эти ребята, эти мужики, эти парни - не сдадут, не предадут, это настоящие друзья, верные и бескорыстные. Нас крепко связывало не партнерство в бизнесе, не принцип "ты мне - я тебе", мы не "поддерживали отношения" и тем более "не дружили против кого-то" - мы просто любили друг друга, сурово, по-мужски, той крепкой братской любовью, которая не остановится перед ударом в челюсть, если кто-то что-то ляпнул не то или сподличал малёк, или солгал... Для выживания необходимы иной раз и воспитательные меры, чтобы другим не повадно было. Вот почему сочувствовали мы волосатым нищим хиппи, вот почему чуть позже полюбили святых бессребреников, сбежавших из царских палат в пустыню. Вот почему грянувший бандитский капитализм оказался настолько отвратительным. Кому-то "через не хочу" удалось вписаться в поворот, кто-то с горя спился, а кто-то удалился в деревню, на землю, в нищету древних пустынников.
В-третьих, - и самое главное - нас поголовно увлёк поиск смысла жизни. "О, нашей молодости споры!.." Нас не удовлетворяли цели, которые общество ставило перед нами. Никто из нас не верил в счастливое коммунистическое будущее, как не верим сейчас в рай на земле. Видимо, кровь христианских мучеников вопила от земли к нашей совести, видимо, из Царства Небесного долетал до нас вечный призыв: "придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я упокою вас", видимо, тихие слова наших кротких бабушек не позволял почивать на лаврах материалистической идеологии, но будили, тревожили совесть и требовали: ищи и найдешь! ...И мы входили в лабиринт.
Вот и сейчас, бреду по улочкам моего города, разыскивая те места, где совершались крошечные великие открытия юности. И нахожу. В этом сквере, на третьей по ходу скамейке мы со Старым другом сидели как-то в мае по первому теплу, все в солнечных пятнах, как персонажи картин импрессионистов, я слушал, а он читал письма погибшего на войне деда. Там круглые сутки воздух и земля сотрясала канонада тысяч орудий, там умирали один за другим его однополчане, его собственная смерть ходила где-то рядом, и солдат уже смирился с её неотвратимостью. Но не смертная тоска парализовала солдата, а радостное открытие: "Бог есть, я Его чувствую каждой клеточкой тела. Даже ночью меня пронизывает тихий свет, льющийся с небес, оттуда, где живет Бог, оттуда, где меня ожидают погибшие однополчане, мои покойные родители и предки. Сейчас мне умирать не страшно, даже предпочтительно, пока этот свет живет во мне, пока Бог не отвернулся от меня, пока я снова не предал Его, как предавал тысячи раз в своей непутевой жизни. Не плачьте обо мне, родные, никогда еще я не был так счастлив. Умереть за Родину, когда Бог зовет к Себе - это и есть самое большое счастье".
Виктор закончил чтение письма, бережно свернул и положил в картонную коробку из-под конфет, такую же выцветшую от времени, как письмо солдата. Солнце медленно садилось за крыши домов. Прохладные сумерки вытесняли неверное майское тепло, а мы сидели, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить эту великую светлую тишину, коснувшуюся нас, слетев с небес, откуда взирал на потомков простой русский солдат, погибший за нас. И происходило это здесь, на этой скамье, на которую присел сейчас и я. Так зачем я сюда пришел? Как вообще вспомнил давно забытый вечер, затёртый тысячей событий, и то солдатское письмо, и то тихое счастье, ожившее в груди, когда сам Господь касается твоего сердца светлой надеждой на скорую встречу с Ним.