Монах мой сидел на прежнем месте и углубленно молился по четкам, меня заметил только, когда я подошел к нему и сел у ног его на ковровую дорожку.
- Что, досталось тебе сегодня? - полушепотом спросил монах.
- Да уж... Как бы это объяснить... - мямлил я, путаясь в рое помыслов, теснившихся в голове.
- Давай, сначала, помолимся, как положено.
- Давайте. Только у меня в голове...
- Ничего, это мы сейчас поправим.
Я сидел на ковре и пытался читать молитвы из утреннего правила. Но на каждом втором слове сбивался, начинал снова... Потом махнул рукой, перекрестился, достал из кармана брюк крошечные четки и вернулся к Иисусовой молитве. На первом же десятке в моей буйной головушке внезапно установился такой небывалый штиль, как ранним утром на море. Прозрачная зеленоватая вода у самого берега едва заметно покачивалась, там поблескивали серебристыми боками мелкие рыбешки, белесые креветки, плыли фиолетовые водоросли; чуть дальше от берега в бирюзовом покое едва покачивались редкие солнечные блики, сливаясь к горизонту в один сплошной поток жидкого серебра.
В голове кроме чистой молитвы - ни одного помысла, словно в абсолютной тишине, в полном уединении я один на один со Спасителем стою в радостном страхе и знаю, и чувствую, и вижу: каждое слово молитвы мой милостивый Бог слышит и сопереживает моей боли, как нужны Ему эти молитвенные вздохи, мой бесслёзный, тихий и покойный плач. Когда мой Бог со мной, убогим, всё превращается в рай.
- Так что, говоришь, тебя так растревожило? - с едва заметной улыбкой произнес монах.
- Ничего, батюшка, теперь уже всё нормально. Благодарю.
- Ну, раз нормально, тогда пойдем дальше. Думаешь, Андрей, почему я тебя так срочно вызвал?
- А вы меня вызвали?
- А ты еще не понял?
- Теперь, кажется, понял.
- Так вот, приехала к тебе наша общая знакомая.
- А у нас с вами есть общие знакомые?
- Есть. Зовут ее Светлана. Она подвизалась у нашего с тобой духовника - старца Василия.
- А вы что, тоже знали отца Василия?
- Да, будучи диаконом я причащал тебя, как мне кажется, впервые. Я понимаю, рядом со старцем моя убогая персона выглядела как тень рядом с солнцем, потому ты меня и не приметил.
- Вот оно что! Как все-таки тесен мир... А Света - она где?
- Да вон, сидит в уголке и ждет, когда мы ее позовем.
Я оглянулся, увидел в углу сидящую женщину с незабываемой белозубой улыбкой счастливого человека. Монах легонько подтолкнул меня, и я подошел к женщине.
- Доброго здоровьичка, возлюбленный братик! Как ты возмужал! Поди, забыл уж свою сестричку Светлану?
- Что ты, разве такую забудешь! Ты у меня каждый день перед глазами стоишь и улыбаешься.
- Грешна, батюшка Андрей, зубоскалка я еще та. Срам один за мною, стыд и срам, прости Господи.
- Светка, а чего это мы с тобой не виделись? Почему не приезжала? Вот бы жена мне была!
- Да уж не Светка я, Андрюш, а инокиня Фотиния. Незадолго до преставления постриг меня старец. Так что теперь я невеста Христова.
- Жаль. У меня столько женщин было... знакомых, и все, почему-то меня предали. Мне кажется, что ты не такая. Ты - верная, ты своя в доску! Слушай, я может ты того, все-таки выйдешь за меня? Представь себе, у нас большой дом, дети всюду визжат, ты вразвалочку ходишь по дому, такая толстая, солидная матрона, и только указания даешь и деток по головке гладишь. А я сижу в кресле за столом, щи наворачиваю, поглаживая объемное чрево, ряшка такая, по циркулю, сижу, трапезничаю благочестиво да тобой любуюсь, да детками нашими. Неужто плохо?
- Красивая картинка, ничего не скажешь, - улыбалась Света-Фотинья, никак не похожая на смиренную монахиню. - Только не моё это, Андрей.
- Жаль...
- ...Да и не твоё!
- Как это?
- Незадолго до преставления отец Василий много со мной о тебе говорил. Я ведь, Андрей, несколько раз просила его благословить нас. К тебе хотела ехать. Полюбила я тебя, Андрюш! Как в первый раз увидела, так и всё - пропала девка. Помнишь: "Когда приходит любовь, в сердце становится тепло и плакать хочется"? Так у меня от имени твоего сразу и тепло и слезы набегали. Но батюшка всегда строго так обрывал меня: нет и всё! А потом рассказал о твоей жизни, всё как будет. И про бизнес в деревне, и про жену-изменщицу, и про то, как Господь всё у тебя отнимет. А всё для чего?
- Для чего?
- А для того, чтобы ты стал монахом. Да не просто монахом, а иеромонахом. Тебе, Андрей, надлежит храм построить и служить в нём до конца дней. Так старец сказал, а он никогда не ошибается - святой!
- Ну ты, мать Фотиния, меня как обухом по голове!
- Это ничего. Знал бы ты, сколько слёзок я про тебя выплакала, сколько ночей без сна провела, так бы не говорил.
- Какие-то мы с тобой несчастные, Светка!..
- Ой, не говори так, не надо! Да мы самые счастливые на земле. Скоро такие события начнутся! Люди миллионами помирать будут. А мы с тобой будем как у Христа за пазухой. Ни один волосок с головы не упадет. А потом Царь придет, мы ему еще послужим. Так что у нас впереди - одно большое счастье. Вот увидишь.
Инокиня Фотиния улыбалась как девочка Света, и по-прежнему вся светилась. Наконец, она не без усилия над собой, посерьезнела, строго кашлянула и достала из сумки конверт. Протянула мне.
- Это письмо бабушка твоя написала в последний приезд к старцу. Просила тебе передать. Старец сказал, что прочтешь, и всё тебе сразу ясно станет. Как жить. Как Богу служить. И где на это средства получить. Так что придешь домой и прочтешь не спеша. Всё, мой дорогой братик. Пора нам с тобой прощаться. Не держи на меня зла, не обижайся. Прости Христа ради. Благослови тебя Господь.
Она шагнула к двери, на секунду погрузилась в густую тень, но вот дверь в просторный храм открылась, оттуда хлынул поток солнца - и с детства моя Светлана, превратившаяся вовсе не в мою отныне Фотинию, растворилась в океане света подобно большой сильной птице, поднявшейся на недосягаемую высоту в безбрежные небеса.
Письмо бабушки
Дорогой Андрей! Это не просто письмо, считай его завещанием. Дни мои "яко сень преходят", пора приготовиться к переходу в блаженную вечность.
Сначала обязана повиниться. С самого твоего младенчества разговоры о твоих родителях в нашей семье были под запретом. Вместо правды я "кормила" тебя легендой о том, что они выполняют заграницей секретное задание партии и правительства, но к тому имелись веские причины. Хотя все равно чувствую себя виноватой. Всё началось в годы революции. Жили мы тогда в имении под Москвой, вернее в охотничьем домике. Дело в том, что мой папа, князь Русов, принадлежал к роду, который со времен раскола оказался в опале и выживал только ввиду заключения браков княжон с обеспеченными купцами. Вот и у моего папеньки со средствами было туго, поэтому московскую квартиру он сдавал внаём, а саму усадьбу ремонтировал столько, сколько я себя помню, и денег вечно не доставало.
Когда я повзрослела, влюбился в меня наш сосед помещик. Отец искал для меня по традиции богатого жениха, а сосед никак на эту роль не подходил. Тогда молодой помещик уехал на алмазные копи с намерением заработать большие деньги и тем самым склонить папеньку к нашему с ним браку. Согласись, благородный порыв с его стороны! Уж не знаю, что моему Ромео пришлось пережить, только вернулся он весной 1917-го с огромным алмазом в 68 карат, причем камень имел необычный зеленоватый цвет, что прибавило ему в цене. Папенька согласился на брак и назначил венчание на конец года с тем, чтобы завершить ремонт усадьбы и переселиться в нормальные условия. Камень папа снес к знакомому ювелиру, тот высоко оценил алмаз и предложил его распилить так, чтобы и денег выручить и хватило на гарнитур мне в качестве отцовского подарка и приданого к свадьбе. Что и было сделано.