Но как приятно вспоминать о девушке, она как белая чайка, прилетевшая из далеких краев в нашу обычную жизнь... Та белая фляжка до сих пор лежит на полке в шкафу. Примерно дважды в год, в самые жаркие дни лета я бережно, как хрустальную, беру ее в руки, снимаю верхнюю крышку-стаканчик, отвинчиваю пробку, вдыхаю запах кофе, до сих пор живущий внутри, тут же перед моим влажным от пота лицом с облупившимся носом появляется загорелое красивое лицо девушки в белом платье, она по-прежнему улыбается, сверкая белыми зубами, протягивает горячий пончик в сахарной пудре, говорит приятные слова, а я вдыхаю запах крема и еще чего-то сладкого и чувствую себя смущенным недотепой, абсолютно счастливым.
Случались на юге и дожди, прозрачные, пенистые, прохладные; и даже настоящий шторм, когда огромные мутные волны с шумом и брызгами перелетали через парапет набережной и обливали гуляющих зевак, а те визжали, кричали, фотографировали и пребывали в шумном восторге. Однако шторм быстро затихал, выглядывало яркое солнце, дворники убирали выброшенный на берег мусор, и всё возвращалось: жара, пот, пузыри на плечах, облупленные носы и не проходящая жажда, и вечерний голод от вездесущих запахов жареного мяса и специй. Но самое главное - можно было снова плавать в пронизанном солнцем мелководье, сидеть у кромки воды и рассматривать серебристую волну, перистые облака на синем небе, белых чаек и белоснежные корабли, уплывающие за горизонт. И конечно же мечтать о том, как и я вырасту и уплыву в далекие страны, где пальмы растут прямо на улице, а бананы и папайи падают тебе под ноги, а ты лениво поднимаешь и надкусываешь, обливаясь потом и приторно-сладким соком, а вокруг танцующей походкой расхаживают дивные красотки с зелеными глазами в белых платьях, приветственно улыбаясь, обдавая сладкими ароматами кремов и духов, а вечером в приморской таверне жуешь сильно перченое мясо, запивая терпким красным вином, любуясь яркими переливами роскошного заката.
Эти светлые воспоминания из детства плавали вместе со мной по солнечному мелководью моря и моей памяти.
У волнореза глубина чуть больше двух метров, солнце касается дна почти вертикальными прохладными струнами, чем ближе к берегу, тем больше золотистого света, тем гуще частокол лучей, тем ярче блещут струны морской арфы. Поднимаю голову над водой, выстреливаю из трубки струю воздуха с роем солёной дроби, оглядываюсь. Пляж наполовину заполнен людьми, камни под ногами раскалены добела, обжигают ступни; в голову залетела разноголосица звукового хаоса. Конец покою. Опустился на лежак, покрытый полотенцем, попытался вернуть себе то, ради чего сюда прилетел, то, что минуту назад окружало и пронизывало: светлое мелководье. "Но разве не все мы обитаем друг у друга на теплых мелководьях душ, разве нам дано заглянуть за барьерные рифы, туда, в темно-синюю бездну?" - прозвучало в голове из "Александрийского квартета" Лоренса Даррелла.
Вернулось ощущение света, эдакий коктейль из солнца, надежды и тепла - его очень приятно пить, когда нападает жажда и резкое отторжение тьмы. Солнечный свет реет вокруг, отражается от камней и моря, сыплет с неба и забирается под кожу, потоком света изгоняя из души тень обиды и мрачные провалы непокорности.
Неожиданным диссонансом прозвучал рядом хруст шагов, неестественно черная тень пронеслась над головой и канула в море. Пронеслась темной угрозой, обдала ознобным хладом - и снова всё окрест затопило жаркое солнце. И вдруг еще раз в голове прозвучало завершение фразы Даррелла, казавшейся мне идеальной: "разве нам дано заглянуть за барьерные рифы, туда, в темно-синюю бездну?" А почему это не дано, хрустнуло тяжелым давешним шагом; разве не погружение на глубину дарует нам открытие? ...Именно то, за которым судьбоносный поворот всей жизни! И потом, давно пора окунуться! Да и манила уже вовсю темно-синяя бездна, звала, увлекала!
Я встал и погрузился в светлые воды мелководья. Прохлада освежила распаренное жаром тело, откуда ни возьмись, нахлынула безрассудная молодая бодрость, вскипела в жилах кровь, энергичными взмахами рук бросил тело к волнорезу, коснувшись ладонью камня, перемахнул через преграду, проглиссировал еще метров сто - и вот подо мной затемнела глубина, обдала холодом и заставила нырнуть в самую пучину, где веками сохраняется черная тьма. Я не заметил, как промелькнули две большие тени и сомкнулись надо мной колдовскими вороньими крылами...
...Сознание ко мне возвращалось мучительно долго, будто луч солнца пробивался сквозь мутную пелену. Чтобы ускорить возвращение к себе самому, пришлось тряхнуть головой, отчего в затылке вспыхнула боль, сыпанула салютом синих искр, а из гортани вырвался протяжный вой, не волчий - мой, персональный. Осторожно, чтобы не спровоцировать новый приступ боли, очень медленно огляделся. На этот раз недоброжелатель поместил меня в кирпичный сарай с бетонными перекрытиями, сидел я на старинной железной кровати со скрипучей сеткой, жестким матрацем, подушкой и верблюжьим одеялом с белым крахмальным бельем.
Значит так, меня, разнеженного южной истомой и приятными воспоминаниями детства, двое пловцов в черных гидрокостюмах треснули по голове, надели дыхательную маску от акваланга и дотащили до какой-нибудь лодки, а потом уж привезли в сарай. Одет я был, в чем пришел на пляж: брюки, футболка и сандалии; значит они забрали одежду с пляжа, привезли сюда, одев меня, пока я находился в беспамятстве. Ну что ж, если не обращать внимания на боль в затылке, все остальное сделано грамотно и даже с уважением.
Первым передо мной появился крестьянин, он молча поставил на стол миску с похлебкой, положил кусок хлеба и налил в эмалированную кружку бордовой жидкости. Я встал с моего жесткого ложа и жадно съел тюремную пайку. Под самым потолком отыскал единственное окошко с толстыми ржавыми прутьями крестом. Придвинул к стене табурет и взобрался на него, встал на носки и лишь краем глаза сумел заметить густую листву за окном и прохладные сумерки, пробивающиеся сквозь ветви дерева.
Вторым навестил меня какой-то странный дерганый тип в синих наколках. Он приоткрыл металлическую дверь моей тюремной камеры и запрыгнул внутрь. Этот не стал нагонять тоску упрямым молчанием, наоборот, возбужденно закружил по тесному помещению, размахивая руками. Наконец остановился и произнес загробным голосом:
- Слышь, урод, я тебя самолично прирежу! Никому не позволю, сам тебя на ленты распущу!
- Позвольте, уважаемый, спросить: что я вам сделал, что вы на меня так разозлились? И второй вопрос: что вам мешает прямо сейчас меня прирезать? Я безоружный, опять же пленный. Бери и режь на здоровье. А?..
- Я лично тебя прикончу, - как-то неуверенно пробурчал синий и неожиданно скрылся за дверью.
Так, кажется всё ясно: меня взяли в плен и как у них водится "посадили на яму" не деревенские рейдеры - эти без декадентских прелюдий просто бы грохнули и делу конец. Скорей всего, старый бандит Василий Иванович, он же Шеф, он же главный кладоискатель нашего региона - воспитывает, чтобы смягчить мой вздорный характер перед отдачей семейных драгоценностей в его загребущие лапы. Если так, можно расслабиться - вряд ли он позволит хоть пальцем тронуть курицу, несущую золотые яйца. Конечно неприятно, конечно унизительно, но не летально. Опять же, для ради смирения моей гнусной гордыни - только на пользу. Ладно, давай-ка, друг, помолимся. В таковых особенных обстоятельствах молитва совершалась легко и ритмично, безо всяких понуждений со стороны моего поврежденного рассудка. Я даже потерял счет времени и неприятные ощущения пленника. Иисусова молитва сама подхватила меня на руки и понесла во светлые дали.