Зина стала разворачивать тряпки. Тишков горящей лучиной освещал ногу. Зина осмотрела рану. Павел принес тазик. Рану промыли жиденьким раствором марганцовки. Зина перевязала ногу чистым бинтом.
— Я думаю, поправитесь… — сказала она.
— Одному грустновато было, — улыбнулся Клочков, — а теперь-то уж поправлюсь обязательно!
— Ну, лежи теперь смирно, — ласково сказал Тишков. — Курить хочешь?.. Вот ведь забыл… Я за табаком на чердак-то полез!
— Есть там махорочный лист. Только и я не курил. Подозрения чтобы не навлечь. Думал, отлежусь тут. И к партизанам…
— К партизанам?
— А куда же еще?
— Ну, ты вот что… Я все же за табаком-то схожу, а ты потом мне все по порядку расскажешь.
Тишков вышел.
— Как же вам уйти-то не удалось? — спросил Клочков у Павла. — С детьми-то как же вы? И все живы?
— Живы.
— А как чувствует себя Виктор Иванович Шаров? Он здесь?
Павел покачал головой.
— Нет.
— Жив он?
— В разведку послан, к нашим. Да теперь чем поможет?
— Найдет партизан в лесах!
Вернулся Тишков. Скрутил две цигарки.
— Кури, — протянул Клочкову. — Кури и рассказывай все по порядку…
— Сюда фашисты не заглядывали. Они стороной шли… Да, так вот что с самого-то начала было… Райком и райисполком Веринские уходили последними. Не знаю, ушли ли другие, а наша машина в деревне Засорки напоролась на врага. Вот кто был с нами: заведующий роно Игнатенко, заврайфо, завторготделом и водитель автомашины из райкома партии. Все мы были хорошо вооружены. В гражданской одежде. Успели оружие спрятать под сиденье. Думали, они гражданских-то не тронут… Их мотоциклисты нагнали нас. Приказали остановиться. Ну, мы подчинились. Солдаты выволокли нас из машины и стали бить… Да-да, бить ни с того ни с сего. Чем попало и куда попало. Их офицер орал: «Кто коммунисты?» Мы молчим. Бросили нас. Стали обыскивать машину. Нашли оружие… И тут они пришли в ярость. Только этот фашистский офицер оставался спокоен. «Расстрелять, — говорит, — этих русских свиней». И так он это сказал, что невозможно было не плюнуть ему в морду. Шофер за это поплатился жизнью, тут же, на месте. Короткая очередь из автомата буквально прошила его. А нас повели к реке, к обрыву над Ушачей. Знаете, прямо в центре деревни Засорки. Стали скликать местных жителей, чтобы видели, как нас сейчас расстреляют. Тут появился Бугайла…
— Бугайла? — спросил Павел.
— Ну да. Этот оболтус. Вор, лентяй… Он уже при повязке был. Успели фашисты гаду нацепить. Полицай он теперь… Меня он узнал. «Этого, — говорит, — я сам, дозвольте, расстреляю. Он, — говорит, — мне так же, как бес, противен… Учитель он, коммунист. Я, — говорит, — его сам порешу…» И это меня спасло. Стали солдаты стрелять в других. А в меня Бугайла целится. Один раз стрельнул — мимо. «А-а, — думаю, — рука у тебя, у сволочи, дрожит; боишься мне в глаза смотреть, выродок». Ну, как он второй-то раз выстрелил — я и прыгнул в реку, будто убитый. Нырнул… Сколько мог под водой плыл, потом вынырнул, дохнул и снова под воду… Солдаты, наверно, заметили, открыли по воде огонь. Вот в ногу меня и ранило… Кровь по воде пошла, они и решили — конец. А я под кустом ивняка отсиделся. Ночью двинул в лес. Так и полз, пока сюда, к детдому, не выполз…
— Чего ж ты на чердак-то забрался? Наталья вон не забралась. Ты бы у нее и остался… — сказал Тишков. — Она бы укрыла тебя…
— Ну ее, — Клочков нахмурился. — Я ей не доверяю…
— Что это вы так? — спросил Павел.
— Да муж у нее, Струков по фамилии, арестован был еще до войны… Кто ее знает, что она думает…
— Ну, это вы напрасно, — сказал Павел. — По этому Струкову ее не равняйте…
— Я к ней постучался. Она и говорит: идите с богом, куда подальше. Сюда, говорит, или фашисты придут, или хозяева вернутся. Такой дом разве будет пустовать… Я решил, что она права. Но идти не мог. Дала она мне мешок провианту. Я сделал вид, что в лес ушел, а сам на чердак. Думаю, отлежусь, пока нога заживет… А там — к партизанам.
— Да-а, свирепеют фашисты. Но не смогут они завоевать нашу землю, покорить нас! Да-да, сказывается их бессилие… Поэтому и такая жестокость, варварство… — проговорил Тишков.
Наутро все дети собрались в столовой, как бывало в мирное время. И пайки были довоенные. Ведь Тишков отдал распоряжение в первый день накормить детей как следует.
Зина затеяла провести после завтрака пионерскую линейку.
— Сомневаюсь, уместно ли это теперь, — возразила Лена. — Ребят надо настраивать на другое…
— На что?
— На то, что придется переносить лишения, голодать и мерзнуть, на то, что могут угнать в Германию.