А было так…
…Фашисты ворвались под утро, когда дети еще спали.
Создавалось такое впечатление, что они спешат, выполняя чье-то задание.
— Где Рыжеволова? — закричал офицер.
— Это я.
— Мы навели справки. Вы коммунистка!..
— Но откуда вам стала известна моя фамилия?.. В детском доме я давно не работала и жила в другом городе… Может быть, я другой человек?.. Может, я только сейчас назвалась Рыжеволовой?..
— Вот это мы и выясним! — ответил офицер. — Собирайтесь, да побыстрее…
Затем офицер распорядился выстроить всех ребят.
Их стали будить, они плакали, не хотели одеваться, просили дать им поспать…
Наконец, офицер сказал, что ему нужны только двое — Володя Маленький и Вася Попов.
Их вместе с Рыжеволовой посадили в машину и увезли…
Относительно спокойно прошел месяц. И вот все продукты кончились, а новых не поступало.
Тишков догадывался, что где-то они есть, где-то их оставляют для детишек партизаны, но связь нарушена…
Оставалось одно: самим, как и в первые дни, отправиться по окрестным деревням собирать продукты. Факт, что партизаны есть; возможно, удастся установить новые связи…
Были созданы и два детских отряда. Одним командовал Володя Большой, другим — Люся Соротка.
С арестом Рыжеволовой активизировалась Лидия Сова. По всему было видно, что она хочет быть во главе детдома в минуты опасности, когда мужчины вынуждены прятаться.
Тишков знал, что самый страшный день наступит тогда, когда гитлеровцы откроют огонь по детям.
И это случилось…
В детском доме вдруг зазвонил телефон!
Никита Степанович сначала ушам своим не поверил. Когда это было в последний раз, чтобы телефон звонил?.. В тот памятный день, когда им сообщили, что необходимо эвакуироваться…
Тишков, не отдавая себе отчета в том, что делает, взял трубку и произнес спокойно, как в мирное время:
— Я слушаю…
— Господин Тишков? Говорит Кох…
Тишкова обожгло, как огнем, — какую он допустил оплошность! А впрочем, напрасно было прятаться. Фашистам все известно; известно, что он, Тишков, остался в детском доме и руководит им.
— Что же вы не отвечаете? — продолжал Кох, и Тишкова удивило, как хорошо он говорит по-русски. — Вы не умерли от разрыва сердца?
— Что вы хотите? — спросил Тишков.
— Ну вот. Так-то лучше, господин Тишков… Я с вами поговорю как-нибудь в другой раз, а сейчас передаю трубку вашему непосредственному начальнику, господину Бугайле…
— У меня здесь нет начальников…
— Ослушание в вашем положении равносильно смертному приговору самому себе, — прервал его Кох. — Будьте благоразумны. Как видите, мне все известно, с самого начала вашей неудавшейся эвакуации. Я слежу за каждым вашим шагом. Я мог бы вас сто раз уничтожить, но я этого не сделал…
— Почему вы этого не сделали?
В трубку было слышно, как Кох вздохнул.
— Из гуманных соображений… У вас нет никаких путей к спасению, кроме как подчиниться нам… Мы арестовали Рыжеволову, связную партизан. Нам известно, что партизан Сташенко доставлял продукты в район детского дома…
Никита Степанович подумал, что они знают даже больше него.
— Откуда вам все это известно?
Кох снова вздохнул.
— Ваш сын Павел оказался…
— Не смейте! Это ложь!.. — крикнул Тишков в трубку, чувствуя, что сердце его сейчас разорвется.
— И все-таки Павел оказался разговорчивым… Он все рассказал…
Никита Степанович еле перевел дух. Кровь шумно стучала в висках, и он уже как сквозь сон слышал грубую речь Бугайлы:
— Вот что, Никита Степаныч! Пришли ты мне всех своих выкормышей, которым за четырнадцать лет. Окромя того, выдай всех евреев. Если утаишь, узнаю, тебя собственными руками повешу… Приказ мой понял? Распишись себе под носом и выполняй…
— У нас нет детей старше четырнадцати и нет евреев…
— Врешь, гнида! Учти, буду ждать к завтраму у Верино. Не приведешь — худо будет…
На этом неожиданный телефонный разговор закончился.
— Вы уже разговариваете с оккупантами по телефону? Похвально, похвально…
Только теперь Тишков заметил, что в комнате на стуле сидит Лидия Сова.
— И что же? У вас налаживаются деловые контакты? — продолжала Лидия присущим ей тоном.
— Вот дело-то, Лидуша! Вот какое дело-то…