— Отвяжитесь, — сказал Вася. — Я еще раз вам говорю — не знаю, где партизаны. Конечно, они есть всюду. От них никому не скрыться. Партизаны везде! Они невидимы и неуловимы! Если бы вы им были нужны, они вас давно сами взяли… Значит, вы им ни к чему, предатель…
— Гадина!.. — взбесился Бугайла. — Я к тебе по-хорошему, а ты смеяться…
В этот раз он бил Васю сапогами. И ушел, оставив его на полу без памяти…
Потом всех ребят по очереди стали вызывать в кабинет Коха. Там перед столом, за которым восседал Kox, стоял человек со связанными руками, в разорванной одежде, избитый, но с едва уловимой улыбкой непокоренного на лице.
И каждый из ребят, смотря на него, догадывался — это и есть партизан!.. Они хотели как можно лучше его запомнить и сохранить в своей памяти…
— Кто это?.. — обращаясь к мальчику, спрашивал Кох.
— Не знаю, — отвечал Володя Маленький.
— Я его впервые вижу, — сказал Вася Попов.
Саша пожал плечами.
— А вы их знаете? — спросил Кох у Сташенко.
Сташенко медленно повернул голову. Он смотрел на детей с состраданием и подбадривающе.
— Нет…
— Я их расстреляю, если вы не заговорите! — закричал вдруг Кох. — Отвечайте!..
— Можете напрасно не мучить ни детей, ни меня, ни себя, — сказал Сташенко. — Я ничего не знаю.
— Увести! — крикнул Кох…
Итак, Кох ничего не узнал. Кроме того, что Сташенко в его руках и что это он. Были арестованы отец и младший брат Сташенко. С ними Кох тоже собирался беседовать, но прежде он решил закончить дело с детьми и Рыжеволовой…
— С этой коммунисткой-педагогом должны вначале поговорить вы, как педагог и интеллигент… — продолжал Кох, обращаясь к Шрейдеру. — Постарайтесь опереться на ее любовь к детям; скажите, что от ее показаний зависит судьба всех детей в детском доме…
— Лучше я немедленно откажусь… — ответил Шрейдер. — Я полностью признаю себя побежденным. Вы превосходный специалист по русским делам. А что касается русского характера, здесь вы мастер…
— И все же я прошу вас побеседовать с Рыжеволовой, — настаивал Кох. — Ради спасения детей эта женщина, быть может, что-нибудь и сболтнет…
Рыжеволова лежала на койке, избитая и опухшая. Лицо ее было желтым, и Шрейдер сначала подумал, что она мертва.
— Нет, она жива, — поняв недоумение Шрейдера; сказал переводчик. — Сейчас вы в этом убедитесь, господин комендант…
И действительно, Рыжеволова вдруг открыла глаза.
— Мерзавцы!.. — участливо сказал Шрейдер. — Эта неотесанная грубая солдатня! Не умеют обращаться с пленными интеллигентными людьми…
— Нет, — спокойно отозвалась Рыжеволова. — Надо мной так потрудился старый мой знакомый, вор-рецидивист Бугайла, которого мы, воспитатели, когда-то проморгали… И теперь волею судеб он стал убийцей и предателем…
— О, вы так строги! Я слышал о господине Бугайла совсем другие отзывы…
— Вы же сами только что назвали того, кто меня бил, мерзавцем…
— Я не мог подумать, чтобы Бугайла бил женщину… педагога… Кстати, коллега…
— Не смейте называть меня так! У вас руки в крови детей…
— Полноте, полноте!.. — смешался Шрейдер. — Я солдат, я педагог. И не путайте меня с теми, кто марает руки в крови…
— Бросьте! — резко сказала Рыжеволова. — Говорите, что вам нужно!
— Я пришел с гуманной целью…
— Так скажите прямо.
— Извольте… Положение сложилось так, что именно в ваших руках теперь судьба детского дома. От того, захотите ли вы говорить правду о партизанах или не захотите, будет зависеть жизнь и смерть детей…
— Переведите ему, что об этом мне уже говорили, — сказала Рыжеволова переводчику.
— Что вам говорили? — спросил Шрейдер. — От вас требовали, вам приказывали!.. А я пришел разбудить вашу педагогическую совесть…
— Пусть этот негодяй немедленно отсюда уйдет, — сказала Рыжеволова переводчику. — Все равно я не буду ни слушать, что он говорит, ни отвечать…
— Нет, нет! — запротестовал Шрейдер, когда переводчик перевел ему слова Рыжеволовой. — Я педагог! Я воспитал немало хороших немцев…
— Воспитатель убийц и насильников не может называть себя педагогом. Нет такой педагогики на земле!..
Больше Рыжеволова ничего не сказала, сколько Шрейдер ни пытался с ней заговорить. В конце концов Шрейдер заорал:
— Они расстреляют и вас, и всех детей!..
Рыжеволова молчала.
Шрейдер вышел из камеры и сказал переводчику:
— Я бы ее пристрелил сейчас же!
— Ничего. Пусть помучается… — ответил переводчик.