Я думаю, что выход — в космосе. Не как мечта. Как необходимость. И, может быть, искусственный интеллект, которого мы все так боимся — единственный инструмент, благодаря которому космос для нас вообще становится возможен. Парадокс эпохи: то, что нас пугает, и есть то, что нас спасает. Об этом — следующая глава.
Глава 21.
Космос
Эта последняя глава начнётся с тезиса, который многим покажется неожиданным. Земля может начать перегреваться скоро. И не из-за того, о чём пишут в газетах — не из-за углекислого газа, не из-за вырубки лесов, не из-за пластика в океане. А из-за того, что у пассионариев скоро не останется работы. У человечества всегда было около пяти–десяти процентов активных людей. Тех, у которых внутри слишком много энергии, чтобы спокойно сидеть на месте. Те, кому тесно. Те, кто в любой эпохе либо завоёвывает, либо изобретает, либо строит, либо разрушает. От них зависит, в каком веке живёт остальное человечество — в благополучном или в катастрофическом. Когда у этих людей есть дело по их силам, они приносят миру открытия, новые континенты, новую науку, новые религии, военные конфликты. Когда у них нет дела — они приносят миру войны, революции, безумие.
И вот в 2035 году у них дела не осталось.
Не потому, что они стали хуже. Потому, что ИИ и автоматизация забирают содержательную работу быстрее, чем общество успевает придумывать новую. Сложные задачи, в которых пассионарий мог бы реализоваться — построить компанию, открыть лекарство, написать книгу, разработать технологию — постепенно перестают требовать человека. Модель делает черновик. Робот делает прототип. Алгоритм оптимизирует логистику. А что остаётся пассионарию? Скука. Раздражение. И поиск любой идеи, под которую можно подвести свою избыточную энергию.
Эти идеи он найдёт. История показывает, что человек, у которого внутри жжёт, всегда найдёт причину что-то ломать. Расовую, религиозную, политическую, экологическую, идеологическую — какую угодно. Содержание идеи второстепенно. Главное — что под её прикрытием можно жечь машины, бить витрины, требовать революции, штурмовать парламенты. Современный пассионарий не всегда верит в идею, под которую он жжёт. Он верит в жжение. Идея — повод.
Этого мы ещё не видели в полную силу. Но увидим — в десятилетие, в которое вошли. Семнадцатая глава этой книги была про это.
И вот в чём моя главная мысль этой главы.
Есть единственный способ перенаправить эту энергию, который когда-либо помогал человечеству. Не успокоить. Не подавить. Не «договориться». А — направить в новое место, где её ждут. Это всегда был фронтир. Дикая земля, чужой берег, неосвоенная территория. Туда, где пассионарий нужен не как преступник или революционер, а как первопроходец.
У нас на Земле фронтиров больше нет. Ну кроме Антарктиды и дна океанов.
Зато над нами их сколько угодно.
История человечества — это в значительной мере история фронтиров и того, что происходит с обществом, когда фронтир кончается.
У греков был фронтир Средиземноморья. Колонии в Сицилии, в Малой Азии, в Северной Африке, на берегах Чёрного моря. Куда уходили люди, которым на родном острове было тесно. Они не плыли по приказу. Они плыли по собственной воле. Туда — где можно было основать свой полис, стать первым в нём, оставить своё имя. Греческое чудо классической эпохи произошло во многом потому, что у греков был такой клапан. Когда фронтир кончился — началась Пелопоннесская война, и греки начали уничтожать друг друга, потому что им стало тесно.
У римлян фронтиром была вся Европа и часть Азии и Африки. Сначала Италия, потом Галлия, потом Британия, потом Дакия, потом Парфия. Каждое новое поколение легионеров уходило на новые рубежи и возвращалось через двадцать лет с участком земли в недавно завоёванной провинции. Эта система работала больше пятисот лет. Пока было куда идти — пассионарная энергия легионов выходила наружу, на границы империи, в новые завоевания. Когда идти стало некуда — она начала выливаться внутрь. Гражданские войны. Императоры-самозванцы. Военные мятежи. И к этому добавилось ещё одно. К позднему периоду легионы уже наполовину состояли из варваров, которых Рим вербовал на окраинах, не имея собственных людей. Эти варвары приходили в империю с большой избыточной энергией, которой империя уже не могла дать выхода — потому что выходить было некуда. И тогда они начали есть Рим изнутри. Не как враги — как избыточная сила без места, которой нужно было найти, на что обрушиться. Они обрушились на ту единственную крупную структуру, которая была у них под рукой. И Рим, который полтысячи лет переваривал чужие народы на границах, был съеден изнутри теми, кого сам же и нанял. У европейцев Нового времени фронтиром стали Америка и Африка. Между 1500 и 1900 годами из Европы в Америку уплыло около шестидесяти миллионов человек. Это огромное число — больше, чем всё население Англии в 1900 году. Большая часть из них — не самые робкие, не самые осторожные, не самые встроенные в европейский порядок. Те, кому в нём не было места. Им открыли клапан, и они в него ушли. Без этого клапана Европа в XIX веке скорее всего сорвалась бы в революцию намного раньше, чем сорвалась в XX. И всё-таки сорвалась. Потому что клапан закрылся к началу XX века — Америки были заселены, Африка поделена. Молодые европейцы, у которых внутри жгло, остались дома. И начали Первую мировую.