У американцев XIX века был свой фронтир — Дикий Запад. Между 1830 и 1900 годами на запад уехало несколько миллионов человек. Им открыли территорию, которая в десять раз больше Германии, и сказали: иди и бери. Эти миллионы переселенцев на Запад спасли восточные штаты от европейских революционных эпидемий, которые тогда сотрясали Старый Свет. Когда Запад закончился — в конце XIX века американский историк Тёрнер прямо так и сказал в своей знаменитой речи: «Фронтир закрыт.»
У России был свой фронтир — Сибирь и Дальний Восток. С конца XVI века до начала XX за Урал ушло несколько миллионов казаков, крестьян, ссыльных, староверов, золотоискателей, авантюристов. Россия осваивала огромные пространства. И этот процесс шёл с теми же эффектами — Сибирь забирала избыточную пассионарную энергию из европейской части и превращала её в новые города, торговые пути, экспедиции, состояния.
Это закон, который работает столько, сколько существует человечество. У общества с открытым фронтиром есть будущее. У общества с закрытым фронтиром — есть кровь.
В 2026 году все земные фронтиры закрыты. Океаны исследованы. Полюса заняты. Сибирь обжита. Антарктида под международными соглашениями. Глубины океана недоступны для постоянного проживания. На карте нет ни одного места, куда молодой пассионарий мог бы поехать, основать поселение, построить собственный мир. Земля доделана. Это закономерный итог пятисот лет колонизации. И это — диагноз нашей эпохи.
Война, как я писал в главе «Утилизация», — это не случайность и не «провал политики». Это закономерный механизм избавления общества от избыточной энергии. Это работает тысячи лет. Это работает сейчас. И в десятилетии, в которое мы входим, этот механизм будет работать ещё интенсивнее, потому что ИИ-революция выталкивает из гражданской экономики целые поколения. Их нужно куда-то деть.
И вот в чём драма XXI века. Впервые в человеческой истории у нас появляется альтернатива этому механизму.
В XX веке две мировые войны убили в боях около тридцати, сорока миллионов молодых мужчин. Не считая жертв среди мирного населения, которые ещё в полтора, два раза больше. Судьба посылала их в окопы, в воздушные бои, в танковые сражения, потому что они должны были там оказаться. Государства, конечно, говорили о других целях. Но статистический результат был один и тот же: молодая активная мужская масса, которая в мирное время требовала бы для себя работы, статуса, женщин, домов, — отправлялась в землю.
С Второй мировой всё было сложнее. Там в центре оказалось безумие одного человека и идеологии, которая это безумие подхватила. Но и здесь — за безумием стояла почва. Германия после Первой мировой и Великой депрессии — это страна с миллионами молодых мужчин без работы, без перспектив, без места в собственном обществе. Тот, кто пообещал им место — пусть даже через войну, пусть даже через крематорий — нашёл огромный отклик. Безумие пришло не на пустую землю. Конъюнктура её подготовила. И если бы пассионарная масса послевоенной Европы имела место куда деться — у безумия не нашлось бы столько добровольцев.
Это не теория заговора. Это закон, который видно по любой статистике. Войны систематически чаще случались в обществах с большим демографическим перевесом молодых мужчин. Это известно демографам уже много десятилетий.
И вот в чём драма XXI века. Впервые в человеческой истории у нас появляется альтернатива этому механизму. Не «мирные переговоры», не «диалог цивилизаций», не «образование вместо насилия» — это всё прекраснодушные слова, которые в реальной жизни не работают и никогда не работали. А — реальная альтернатива. Реальное место, куда можно направить ту же энергию, которая иначе пойдёт в крематорий войны.