Финал китайской истории неясен. Я знаю Китай хорошо и не возьмусь предсказывать. Возможны два сценария, и оба правдоподобны. Первый — Китай выходит из ИИ-революции сильнее, чем зашёл, потому что государство сможет занять население большими задачами. Второй — Китай тихо стареет и пустеет, потому что молодые отказываются играть, и через двадцать лет от великой державы остаётся фасад с большим количеством инфраструктуры, в которой некому жить.
Я бы поставил на смесь: Китай станет ещё сильнее технологически, но демографически и психологически провалится. Это приемлемая для государства цена. Но не для китайского народа.
Это пятый тип пассионарного будущего: страна, в которой государство пытается направить энергию активных, и параллельно растёт массовое отступление от участия в жизни.
И вот мы добрались до самого знакомого мне случая.
Русский пассионарий — это не дубайский, не киргизский, не европейский, не американский, не китайский. Он отдельный тип, и у него есть своя редкая особенность. Он совмещает несовместимое.
Он, как правило, не богат — потому что в России последние тридцать лет ни одна честная карьера не вела к большому богатству, а нечестные ему не подходили или ему не дали. Он образован и культурен — потому что российская школа и университет, при всех их проблемах, всё ещё дают человеку базу, которой нет ни в Сан-Пауло, ни в Дели, ни в среднем американском или европейском городе.
Он амбициозен — потому что в нём всю жизнь жило ощущение, что Россия — больше, чем то, чем она сейчас является, и что лично он — больше, чем то, что ему дают делать. Он энергичен — потому что иначе в этой стране не выживают. И он часто умён, и в его уме есть тот склад, который в Советском Союзе называли «инженерным», а сейчас можно назвать «системным» — он любит докапываться до сути и не доверяет фасадам. Это очень опасное сочетание. Гремучее.
Гумилёв писал про русских как про этнос, у которого пассионарность ещё не выгорела. Он считал, что у нас впереди ещё несколько столетий взлёта, потому что мы относительно молодой народ — «нам ещё семьсот лет», — и у нас ещё не было своего восемнадцатого века в смысле того расслабления, которое настигло Европу. Я не согласен с ним по срокам, но согласен по сути. Русский пассионарий действительно ещё горит. И это создаёт уникальную проблему.
Куда он направлен сейчас? Куда уходит его энергия?
Часть — в эмиграцию. Лучшие умы российского IT, науки, бизнеса последние пятьдесят лет систематически уезжали — кто в Штаты, кто во Францию и Германию, кто в Лондон, а сейчас в Эмираты. Это огромный отток. Россия за это время потеряла, наверное, миллион пассионариев, а может, два. Я знаю их лично, многих — годами. Это люди, которые в другой эпохе могли бы строить страну, а сейчас строят чужие компании в чужих странах. Это огромная потеря, и её ещё не оценили в полной мере.
Часть — в бизнес внутри страны. Те, кто остался и продолжает что-то делать. Их меньше, чем уехавших, и им сильно сложнее, но они есть. Я один из них, по крайней мере частично.
Часть — в государственную службу. Там пассионариев тоже немало, но государство в его нынешнем виде их использует плохо: даёт мало настоящих задач, много бюрократии, и постоянно требует лояльности больше, чем компетенции. Поэтому пассионарий в госслужбе либо адаптируется и становится бюрократом, либо выгорает за три–пять лет, либо уходит.
И часть — в войну. Это самое трудное место. С двадцать второго года часть русских пассионариев нашла себя в той самой энергии, которая до этого не находила выхода. Кто-то на той стороне, кто-то на этой, кто-то делает дроны, кто-то их сбивает. Не хочу сейчас обсуждать политическую сторону этого вопроса — это не предмет данной книги. Я хочу обратить внимание на одну психологическую вещь: для значительной части русских пассионариев война оказалась первой за тридцать лет настоящей задачей. Не пародией задачи, как в офисе среднего звена. А буквальной задачей со ставкой жизни. И многие из них, оказавшись в этом, почувствовали себя живыми, впервые за долгое время. Это очень тревожный признак, и не потому, что война плохая (хотя она плохая). А потому, что общество, в котором пассионарии чувствуют себя живыми только на войне, — это общество, у которого что-то фундаментально не получилось с мирной жизнью.
Что произойдёт с русским пассионарием, когда ИИ заберёт работу? В России это будет дольше, потому что наша экономика технологически отстаёт, и ИИ-волну мы поймаем с опозданием. Может быть, на пять лет. Может быть, на семь. Но поймаем — потому что пользоваться тем, что разработали в Кремниевой долине и Шанхае, можно даже под санкциями. А пользоваться придётся, потому что отказаться от технологии конкуренты не дадут.