Тут тот же закон, что в музыке и видео. Чтобы пробиться, нужны не помидоры, нужно внимание. А внимание получает тот, у кого его уже много.
Через год Сергей закрывает ферму. Дом продаёт за треть от того, что в него вложил. Возвращается в город, в съёмную квартиру (свою сдают, чтобы платить ипотеку). Жена начинает смотреть на него по-другому — не с раздражением даже, а с усталостью, что хуже.
Это третья смерть Сергея.
Зимой следующего года Сергей решает, что его проблема была в том, что он брался не за то. Блог, рисование, ферма — это всё несерьёзно. Серьёзно — это бизнес. Свой ресторан. Точнее, маленькое, уютное заведение, которое будет приносить стабильный доход, и где он будет хозяином, а не наёмным работником.
Сергей читает книги о ресторанном бизнесе. Делает бизнес-план — точнее, делает его ИИ, потому что Сергей не умеет, и ИИ за полчаса выдаёт ему документ на пятнадцать страниц, в котором учтено больше деталей, чем Сергей способен удержать в голове. Сергей восхищается ИИ. Думает — вот сила! Вот с такой штукой можно горы свернуть.
Он находит помещение в спальном районе — небольшое, недорогое, на первом этаже жилого дома. Берёт кредит. Закупает оборудование. Нанимает повара (одного), бариста (одного), и сам берёт на себя всё остальное — кассу, логистику, маркетинг, уборку, общение с поставщиками.
Открывается. Первые две недели идёт хорошо — соседи приходят, потому что любопытно. Потом начинает идти всё хуже. Сергей не понимает почему.
Проблема в том, что в его микрорайоне на семь домов уже есть восемь кофеен. Сетевой «Starbucks» с проверенным меню. Маленькая «Coffee Like» со ста рублями за кофе. Узбекская закусочная с обедами за двести. Точка с шавермой, которая работает до часу ночи. Японская точка с роллами на вынос. Пекарня, где хлеб пекут в три утра. Бургерная при заправке. Ещё одна кофейня, открытая два месяца назад, тоже уволенным клерком, которого зовут не Сергей, но в остальном очень похоже.
Все эти заведения существовали до него. Все они сводят концы с концами на пределе рентабельности. Когда в район приходит ещё одна точка — Сергей — это не означает «теперь жители тратят больше на еду вне дома». Это означает «теперь те же деньги делятся ещё на одного». И поэтому каждое заведение зарабатывает чуть меньше, чем зарабатывало до Сергея, и Сергей зарабатывает то же самое — то есть не очень много.
Параллельно роботизация наступает и на ресторанный бизнес. К Сергею приходит представитель сети, который предлагает ему за небольшую плату установить ИИ-кассу, ИИ-кофемашину, и систему автоматического заказа продуктов. «Вы экономите на одном бариста и двух часах работы повара в день». Сергей отказывается, потому что не хочет терять «человеческое тепло» своего заведения. А через дорогу открывается новая кофейня, в которой человеческого тепла нет — там два робота и один менеджер на полставки. Кофе там стоит на двадцать процентов дешевле, чем у Сергея. И вкус, в общем, не хуже — потому что варит та самая ИИ-кофемашина, которую он отказался брать.
Через восемь месяцев Сергей закрывается. Кредит остаётся. Накопления, которые ещё были, — испарились. Жена больше не помогает с эмоциональной поддержкой. Она устала.
Это четвёртая смерть Сергея.
И заметьте: это была единственная попытка из всех, которая в принципе могла бы сработать. Если бы Сергей открыл свой ресторан в две тысячи десятом году, до всех этих ИИ-революций и до того, как полстраны увольняли с офисных мест и они тоже шли открывать рестораны, у него были бы шансы. Может быть, он бы выжил. Может быть, даже разбогател. Но он опоздал — не на пять лет, а на одну эпоху. И таких, как он, опоздавших на эпоху, теперь сотни миллионов по всему миру.
Последняя попытка Сергея — самая трогательная. Когда все его проекты провалились, он думает: ладно, в чём всё ещё нуждаются люди, чего не может ИИ? И отвечает себе: дети. Детям нужны живые учителя. Никакой робот не заменит человека, который посмотрит ребёнку в глаза и поймёт, что ему сейчас нужно.
Сергей идёт устраиваться репетитором. Преподавать, скажем, математику для младших классов. У него высшее образование, у него самого двое детей, ему сорок (за это время он постарел сильнее, чем за предыдущие пятнадцать лет), и у него — это важно — есть терпение, которого нет у молодых учителей в школах.