Соавтор настаивает: но ведь без плана, без злого умысла, нельзя говорить о геноциде в строгом смысле этого слова. Геноцид требует намерения.
Я отвечаю: тогда нужно новое слово. Потому что результат тот же, а мы делаем вид, что его нет, потому что у него нет автора. И вот это — наш с моим соавтором главный спор. Я считаю, что результат важнее намерений. Если миллиард людей не родится, потому что некому родить, и некому родить, потому что мужчины сидят в Replika, а женщины переписываются с алгоритмом, и никто ни разу не сказал «уменьшим население» — это всё равно уменьшение. И последствия для этих миллиардов будущих и не-будущих людей те же, как если бы их сознательно убрали.
Соавтор говорит: ты идёшь по тонкому льду. Я согласен. Но другого льда нет.
Теперь к фентанилу.
В США в две тысячи двадцать четвёртом году от передозировки опиоидов умерло сто десять тысяч человек. За последние десять лет — больше миллиона. Это население среднего европейского города, стёртое за десять лет одним классом наркотиков, в одной стране.
Это случилось не по плану. Это случилось по жадности.
В девяностые годы фарм-корпорация Purdue Pharma запустила препарат под названием OxyContin, гарантируя, что он не вызывает зависимости. Это была ложь, и руководство корпорации это знало. Они врали продавцам, продавцы врали врачам, врачи выписывали препарат всем подряд, пациенты подсаживались, а когда у них кончался рецепт — переходили на героин, потому что героин был дешевле. Когда героин стало труднее достать, появился фентанил — синтетический опиоид, в пятьдесят раз сильнее героина, дешёвый в производстве, и убивающий случайной передозировкой в каждой десятой дозе.
К две тысячи двадцать четвёртому это стало одной из главных причин смерти американских мужчин в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти пяти. Не сердце. Не рак. Не автокатастрофы. Опиоиды.
Корпорация Purdue заплатила штраф. Семья Саклеров, которая ею владела, осталась миллиардерами. Большинство из них живёт в Нью-Йорке, в Лондоне, в Швейцарии, на свои миллиарды. Государство получило налоги. Семьи погибших не получили почти ничего.
Это случилось не по плану. Но теперь это стоит как готовая модель.
И вот тут проявляется мой самый страшный тезис главы. Фентанил начался как жадность. Это была ошибка, не замысел. Но эта ошибка показала, что можно. Можно убить миллион человек за десять лет одним препаратом, и за это никто не сядет, и большинство выживших отвернётся, потому что официально это не было убийством, это была эпидемия. И инструмент, который случайно её создал, не разобран, а наоборот — отлажен.
Прецедент создан. Технология доказана. Правовая защита тех, кто её применил, выдержала испытание. И теперь любая властная структура в любой стране знает: можно. Если у тебя есть лишние люди, и ты не хочешь их убивать громко, ты можешь убивать их так. Препарат, эпидемия, статистика, молчание.
Я не утверждаю, что кто-то это уже планирует. Я утверждаю, что прецедент существует, и он не разобран.
Параллельно с тем, как фентанил выкашивает американский нижний класс, в восточной части Европы идёт первая большая европейская война за восемьдесят лет.
Я говорю об Украине. Я знаю, что эта тема разрывает любого пишущего человека на куски, и любая позиция здесь будет либо слишком, либо недостаточно. Я попытаюсь говорить только о структуре, а не о политике. Потому что здесь я пишу не о том «кто прав», а развиваю вопрос «куда делись молодые мужчины».
С обеих сторон — украинской и российской — на этой войне погибло, по разным оценкам, от трёхсот до семисот тысяч молодых мужчин. Точные цифры узнаем через двадцать лет, и они окажутся выше нынешних. Это поколение мужчин в возрасте от двадцати до сорока, которое в мирной экономике было бы офисными работниками, водителями, инженерами, продавцами. Сергеями. Их отправили на фронт, и они там остались.
Здесь я хочу сделать одно наблюдение, не оценочное, а структурное. Когда экономика большой страны не может предоставить молодым мужчинам осмысленного дела — будь то работа, перспектива, миссия — эти молодые мужчины начинают сами находить себе дело. И часто это дело оказывается войной. Или война оказывается рядом, и они в ней оказываются.
Это не российская и не украинская проблема. Это проблема любой большой страны, прошедшей через долгий период мирной апатии. Первая мировая началась после сорока трёх лет относительного европейского мира, и поколение мужчин, выросшее в этом мире, не знало, куда себя деть. Когда в августе четырнадцатого им объявили мобилизацию — они шли на фронт с восторгом. Это документированный факт. Молодые немцы, французы, англичане, русские плакали от радости, что наконец-то будет что-то настоящее. К весне пятнадцатого они уже плакали по другому поводу, но было поздно.