Сейчас структурно та же ситуация. Молодые российские мужчины двадцать второго года не были обмануты пропагандой — они были глубоко неудовлетворены своей мирной жизнью. Многие из них восемь лет до этого работали в офисах среднего звена, были менеджерами по логистике, водителями, продавцами автозапчастей, такими же Сергеями, которыми занимается эта книга. И когда возникла возможность поехать на фронт за хорошие деньги, со статусом, с риском, с настоящим делом — для значительной их части это было освобождением. Об этом писали честные военные корреспонденты с обеих сторон, и это правда.
То же самое с украинской стороны, только мотивация была противоположной по знаку: не освобождение от пустоты, а защита дома. Но психологический механизм один — мужчина, у которого есть цель, чувствует себя живым. Мужчина, у которого нет цели, чувствует себя мёртвым ещё при жизни. Война даёт цель. Поэтому она не отталкивает, поэтому она находит добровольцев, поэтому она не кончается, когда могла бы кончиться.
Я хочу, чтобы вы поняли, что я говорю и чего я не говорю. Я не говорю, что эта война кому-то нужна, кто-то её спланировал, что русские или украинцы виноваты. Хотя я имею своё чёткое мнение по этому вопросу и ответ у меня есть, но я не буду его здесь писать. Я говорю другое: войны такого рода — это структурная функция обществ, в которых молодые мужчины не находят себе дела. Когда это понимаешь, перестаёшь удивляться, что война началась, и перестаёшь надеяться, что она быстро кончится. Она кончится, когда поколение, для которого она стала смыслом жизни, его исчерпает. Не раньше.
И вот тут вступает страшная мысль. Если ИИ-революция оставит без работы ещё триста миллионов молодых мужчин в развитых странах, в Китае, в Индии, в Латинской Америке, в Африке — куда денется эта энергия? Куда она пойдёт?
Один из ответов на этот вопрос — на войну. На какую-нибудь войну. Большую или маленькую, в Европе, в Азии, в Африке, в Латинской Америке. Войн будет столько, сколько потребуется, чтобы эту энергию утилизировать.
Это не апокалиптический прогноз. Это историческое наблюдение. Когда у большого числа молодых мужчин нет дела, они находят войну. Это закон, как закон гравитации.
Соавтор тут опять возражает. Он говорит: войны имеют свою логику, не сводимую к утилизации лишних мужчин. Они вызваны экономикой, идеологией, географией, конкретными решениями конкретных людей. Сводить войну к утилизации — упрощение.
Я отвечаю: возможно, это упрощение. Но я смотрю на статистику. Я смотрю на профили погибших. Я смотрю, кто отправляет и кого отправляют. И я вижу одно и то же, на всех войнах последних ста лет: отправляют молодых мужчин из бедных регионов, у которых дома нет работы, нет перспективы, нет смысла. Отправляют их генералы и политики, чьи дети учатся в безопасных школах, а в некоторых случаях и в других странах. Это не упрощение — это точное описание.
Я и мой соавтор оставляем этот спор открытым. Пусть читатель решит сам.
И я хочу запомнить, что я добавил в скобках, отдельно от структурной аргументации, своё личное чувство относительно нынешней войны. Я думаю, что эта война войдёт в историю как один из самых значительных эпизодов двадцать первого века. Не потому, что в ней погибнет особенно много людей — в двадцатом веке были войны страшнее. А потому, что в ней впервые в полном масштабе встретились старая армия из людей и новая армия из дронов. На этой войне человечество училось, как воевать в мире, где основной солдат — программа. Уроки, которые из неё извлекают — а извлекают их сейчас все армии мира — определят следующие пятьдесят лет военной истории. И многие сюрпризы из этой войны ещё не проявились. Некоторые проявятся через десять, двадцать лет. Этой войне предстоит вторая жизнь — в виде её последствий.
Теперь о тюрьмах.
В США сегодня сидят в тюрьмах около двух миллионов человек. Это самая большая тюремная популяция в мире, и в относительных цифрах — выше, чем в Северной Корее. Большинство этих людей сидят за ненасильственные преступления. Большинство — мужчины. Большинство — из бедных слоёв. Большинство сидят непропорционально долго: пять лет за продажу марихуаны, десять лет за мелкую кражу со взломом, двадцать лет за хранение наркотиков.
Это тоже утилизация. Не такая громкая, как фентанил. Но эффективная: два миллиона мужчин в репродуктивном возрасте изъяты из общества, не размножаются, не работают, не голосуют, после освобождения не могут найти работу — потому что официальный «преступник» в США практически не нанимаем — и часто возвращаются в тюрьму. В мире, где работы будет меньше, а лишних мужчин больше, эта модель станет привлекательнее. Тюрьма — отличный инструмент утилизации: тихий, законный, прибыльный (частные тюрьмы — это бизнес), и принимаемый обществом.