Но эти двадцать лет уже идут. И в эти двадцать лет дети из верхних 10% растут с умными границами, а дети Сергея — нет. Когда регулирование наконец придёт, поколение Софии и Ивана уже будет потеряно.
Австралия в 2024 году первой среди развитых стран запретила социальные сети для детей младше 16 лет. Это начало того процесса, который рано или поздно произойдёт везде. Но Софии уже 15. Ей это поможет на одну минуту. К 2030–2035 году похожие законы появятся в развитых странах. К 2040 году — может быть, в остальных. Но к 2040 году поколение, выросшее без границ, уже будет частью взрослого мира, и оно будет нести в себе все последствия — психологические, демографические, репродуктивные.
Этот разрыв между знанием элит и знанием масс — главная демографическая граница XXI века. Не богатство против бедности. Не Запад против Востока. Те, кто знает, что давать детям и что не давать, против тех, кто этого не знает. Первые сохранят генетическую линию. Вторые — нет.
Через пятьдесят лет этих детей будет немного — может быть, два–три процента населения. Но это будет тот процент, который унаследует мир. Потому что у них будут все ресурсы, вся компетенция, вся преемственность. А у потомков Сергея — Софии и Ивана — не будет ни ресурсов, ни компетенции, ни потомков.
Это и есть новое сословие. И о нём — следующая глава.
Демография тишины — это не катастрофа, потому что у катастрофы есть точка, в которой она происходит. Это процесс, который незаметен изнутри, безболезнен, выглядит как образ жизни, и кончается ничем. Не смертью, не страданием, не криком. Тишиной.
В Корее уже сейчас по статистике каждый четвёртый дом — это домовладение из одного человека. К две тысячи сороковому будет каждый второй. К две тысячи пятидесятому — двое из трёх. Это значит города, в которых большинство жителей живут одни. Они не несчастны. У них есть подписки, ИИ-партнёры, доставка еды. Они просто никого не оставят после себя.
Корея — это завтра. Сегодня — это уже сегодня. И двери из этого завтра нет. Никто на планете пока не придумал, как повысить рождаемость в комфортной стране. Все попытки государств дают эффект в пределах статистической ошибки. Корея вкладывает в стимулирование рождаемости миллиарды долларов в год уже двадцать лет; рождаемость за это время упала с 1,24 до 0,72. Япония пробовала всё то же самое тридцать лет назад; результат — нынешний 1,20. Венгрия в последние десять лет ввела самую щедрую в Европе программу поддержки семьи — освобождение от налогов матерей с четырьмя детьми, льготные ипотеки, прямые выплаты; рождаемость подросла с 1,23 до 1,52, что лучше, чем у соседей, но всё ещё далеко ниже воспроизводства. Деньги не работают. Закон не работает. Уговоры не работают.
Возможно, работает только катастрофа. Когда страна теряет население от войны или голода, выжившие рожают яростно, потому что иначе не выжить как народу. Это видно на примере СССР после и немного до Второй мировой — короткий, но мощный демографический скачок. Когда же страна живёт в комфорте — она не рожает. Это закон, как закон гравитации. Может, более жестокий, чем закон гравитации.
И вот тут возникает страшная мысль, к которой я не готов был прийти, когда начинал эту главу. Может быть, войны и катастрофы в истории человечества выполняли скрытую функцию обновления демографической мотивации. То есть они были не аномалией, а необходимым элементом цивилизации. И сейчас, когда человечество впервые научилось жить долго без больших войн (с 1945 крупных межгосударственных конфликтов не было, локальные не считаются), мы видим побочный эффект этого долгого мира — вымирание.
Я не призываю к войне. Это было бы безумие. Я просто констатирую: возможно, мир и плодовитость несовместимы. Возможно, у комфорта есть встроенная цена, и эта цена — окончание линии.
Если это так — то у нас впереди интересный выбор. Либо принять вымирание и тихо угаснуть, как мыши в раю Кэлхуна. Либо вернуть в общество какой-то аналог напряжения, который заставит людей снова хотеть детей. И это напряжение, скорее всего, кто-нибудь устроит — потому что среди элит уже сейчас обсуждается, что спокойное население — мёртвое население.
Об этом — в следующей главе. Где я попробую честно описать, как живёт верхний слой, потому что я многое вижу изнутри. Я буду задавать вам, читателю, неудобные вопросы. Самый неудобный из них прозвучит так: готовы ли вы стать частью этих десяти процентов, если за это придётся отказаться от жалости к остальным девяноста?