Я играю в долгую игру. Не за следующие три года. За следующие тридцать. И в этой игре, я думаю, ставка на человеческий капитал моих детей выиграет.
Я могу ошибаться. Если ошибусь — это будет моя ошибка перед моими детьми, и никто другой за неё не ответит.
Часть II этой книги почти подходит к концу. Мы видели Сергея на пособии, обнимающего Лену из Replika в три часа ночи. Мы видели, как Сергея утилизируют через войну и тюрьму. Мы видели, как мир, в котором Сергей живёт, перестаёт рождаться. Мы видели сословие, которое всему этому не подвержено — потому что Сергей у него на пособии, на телефоне, на фронте и в тюрьме, а сословие в облаке.
И всё это — медленные процессы. Они идут годами. Год за годом, незаметно для участников. Тихий геноцид по определению тихий — потому что он размазан во времени, и каждое отдельное событие в нём кажется случайным.
Но есть в этом сценарии один сюжет, который не медленный. Который — один день. Одно утро, в которое всё, что мы описывали в Части II, ускоряется в сто раз. Облако сословия начинает падать на землю. Сергей перестаёт получать пособие, потому что государство не может его больше платить. Сергеи стекаются на улицы. Сословие закрывает свои дома и пытается улететь — но ни паспорт, ни деньги уже не работают так, как работали неделю назад. Мир, в котором это произошло, через месяц выглядит совсем иначе, чем мир за неделю до этого.
Этот день уже виден. Он не далеко. Он наступит в обыкновенную среду, в обыкновенный месяц, в обыкновенный год — и через двадцать четыре часа всё то, о чём я писал в этой книге медленно и обстоятельно, окажется уже прошлым.
О том, что случится в этот день — будет в третьей части книги.
Глава 11.
Голос
В сентябре 1907 года один молодой человек девятнадцати лет приехал в Вену поступать в Академию изящных искусств. Он был провинциалом из австрийских земель, без денег, без связей, без серьёзного образования — но с твёрдой уверенностью, что у него есть художественный талант. На вступительном экзамене его попросили нарисовать сцену с человеческими фигурами. Он сдал работу. Комиссия отметила, что фигуры нарисованы плохо, что молодого человека следует пробовать в архитектурном отделении — но и туда его не приняли, потому что у него не было аттестата. Через год он попробовал снова. Не приняли вторично. Молодой человек остался в Вене, жил в мужском общежитии, рисовал акварельные открытки с видами города и продавал их прохожим за копейки.
К двадцати пяти годам он уже был никем. Без профессии, без денег, без женщины, без семьи. Через пятнадцать лет после второго провала на экзамене он стоял на трибуне и говорил перед толпой в сорок тысяч человек. Через двадцать пять — он был канцлером Германии. Через тридцать — на его счёт можно было списать пятьдесят миллионов смертей.
Это и есть механика, которую я описываю в этой главе. Не то, что один неудавшийся художник из Австрии однажды стал диктатором. А то, что миллионы оскорблённых, неудавшихся, выброшенных людей в какой-то момент находят себе голос, и этот голос имеет лицо. Лицо обычно тоже принадлежит кому-то выброшенному и оскорблённому — потому, что только такой человек сумеет говорить с миллионами от их имени без фальши. Богатый не сумеет. Успешный не сумеет. Сумеет тот, у кого внутри такая же дыра, как у тех, к кому он обращается.
В 1923 году дыра в Германии была образована войной, репарациями и гиперинфляцией. В 2030-х она будет образована другим — миллионами людей, которых обокрала автоматизация. И этот процесс уже идёт. Только мы его пока не видим как процесс, потому что у него ещё нет голоса.
В этой главе мы вернёмся к Сергею. Прошло пять лет.
Сергею сорок. Он живёт один, в съёмной однокомнатной квартире на окраине того же города. Жена забрала детей и ушла два года назад — не из-за скандала, а просто потому, что больше не могла. София сейчас в Москве, учится на третьем курсе, отца почти не помнит. Иван живёт с матерью, ему двенадцать, видится с Сергеем раз в две недели, и каждое такое посещение — это два часа неловкости, после которых Сергей возвращается домой с чувством, что лучше бы он его не видел.
Универсальное базовое пособие за пять лет урезали два раза. Сначала индексацию отменили — сказали, временно. Через год сократили на пятнадцать процентов — сказали, бюджет не справляется. Сейчас Сергей получает в реальном выражении примерно две трети того, что получал, когда переходил на пособие. Хватает на еду, коммуналку и интернет. Алкоголь идёт отдельной строкой, и Сергей экономит на еде, чтобы не экономить на нём.