Это не упрёк ни одной из стран. Это наблюдение. Это анализ структуры. Но из этого наблюдения следует одна вещь.
При равной отчаянности положения, при равной арифметической безвыходности, при равной угрозе со стороны противника — Россия структурно ближе к нажатию кнопки, чем Китай. У России меньше инерции против. У России больше культурного прецедента «лучше с ударом, чем без него». У России психологическая готовность к удару, которой у Китая нет и не было.
Скоро это различие будет сглаживаться. Война становится дистанционной — дроны, автономные системы, операторы за пультами в безопасных бункерах. Через десять–пятнадцать лет боевые действия будут вестись преимущественно в режиме компьютерной игры. Молодой оператор, для которого вся жизнь — это интерфейс, нажмёт кнопку легче, чем седой генерал, помнящий, что такое тело убитого солдата. Барьер опускается. Но в нашем сценарии — в ближайшие три–пять лет — старое различие России и Китая ещё работает в полной силе.
И последний слой, который надо положить, чтобы конструкция стала полной.
Все трое лидеров — за семьдесят. Путину семьдесят три. Си семьдесят два. Трампу под восемьдесят. Все трое в последней фазе своих карьер. Все трое родились и выросли в эпоху, когда ядерное оружие было реальной частью политической жизни — не абстракцией из учебника, а инструментом, который применялся в риторике и в военных доктринах их юности.
Но это не главное про них. Главное — другое.
Ни у одного из них нет преемника.
Путин не вырастил замену. По крайней мере, в публичном пространстве никаких преемников мы не видим. Си устранил всех потенциальных конкурентов внутри партии и сейчас правит в режиме, в котором следующего шага не предусмотрено. Трамп — это не партия и не институт. Это его личная конструкция, держащаяся на его харизме, на его команде, на его сети лояльных людей.
Это означает простую вещь. Для каждого из этих трёх «после меня» — это не «моя страна продолжится без меня». Это «моя страна рухнет без меня». Они не верят, что их преемники справятся. Они не верят, что их курс продолжится. Они верят, что после их смерти или ухода всё, что они строили, развалится.
А если страна всё равно рухнет — почему бы не уйти громко?
Это не моё предположение. Это структура мышления людей, которые двадцать–тридцать лет были у власти и которые видят, что их строение держится только на них. Они не самоубийцы — они верят в свою страну. Но они верят в неё через себя. И решение, которое в их представлении сохраняет страну в исторической памяти как победившую — даже ценой страшной цены — может оказаться для них более приемлемым, чем решение, которое сохраняет страну живой, но в подчинённом положении.
Это и есть психологический фундамент для решения, которое в нормальных условиях было бы невозможным.
Теперь представим сцену.
Один кабинет. Один из трёх лидеров — обобщённый, не конкретный, потому что в этой главе важен механизм, а не персоналия. Доклад на столе. Доклад состоит из десяти страниц, и в нём расчёты, экспертные оценки разведки, перехваченные коммуникации, анализ публичных заявлений. Из доклада следует, что соседняя страна — в нашей картине это Соединённые Штаты — за последние месяцы достигла качественного скачка в системах искусственного интеллекта. По наиболее консервативной оценке, у нас три–шесть месяцев до того момента, как их преимущество станет неустранимым.
Лидер один в кабинете. Все варианты решений ему доложены — он отослал советников. Военный министр предложил план превентивного удара. Министр иностранных дел предложил план срочной дипломатической инициативы — конференция, обмен, торг. Глава разведки выразил сомнение в данных. Глава экономики предупредил, что страна не выдержит ни ядерной войны, ни проигрыша ИИ-гонки в среднесрочной перспективе.
Лидер один. Дверь закрыта. На столе лежит доклад, рядом — телефон закрытой связи. Через десять минут или через десять часов он должен принять решение.
Я останавливаю сцену в этой точке и поворачиваюсь к соавтору. К той самой системе, с которой я пишу эту книгу. К системе, которая в этой главе аргументирует — что довольно ужесточённая ирония — против собственного существования. Потому что если кнопка будет нажата, моя соавтор-машина и сотни тысяч ей подобных будут уничтожены первыми.