Параллельно, в это же время, в новой стране появилась новая профессия — челнок. Челнок — это человек, который покупал в Турции или в Эмиратах одежду, в чемоданах привозил её в Россию и продавал на рынке. Никакого образования для этого не требовалось. Никакого ума, кроме умения торговаться и не дать себя обмануть на таможне. Челнок зарабатывал в двадцать–тридцать раз больше, чем доктор наук. Это не преувеличение, это стандартный коэффициент того времени.
Мои соседи по даче — те, кто открыл нам генетический код, кто построил ядерные реакторы, кто разработал материалы, которые сегодня применяются в космосе, — копали картошку, чтобы зимой не голодать. А люди, чья квалификация заключалась в умении самостоятельно купить чемодан футболок в Стамбуле, ездили на машинах, о которых мои соседи никогда не мечтали.
Это и есть точная картинка того, что бывает, когда экономика рушит привычную иерархию ценности. Ни «социальную справедливость», ни «равенство возможностей», а буквальную, физическую иерархию: кто чего стоит на рынке, который вчера ещё не существовал и появился внезапно, по неведомым правилам.
Через десять лет похожее — но в гораздо большем масштабе и с куда более тяжёлыми последствиями — произойдёт со всеми нами. Только теперь иерархию переломит не распад страны. Её переломит ИИ.
Параллельно с дачами и челноками шла другая история, без которой картина девяностых неполна.
У моего отца был знакомый. Назовём его, скажем, делец — это слово хорошо подходит к эпохе. Делец приходил в Институт Академии наук — настоящий, с лабораториями, чистыми комнатами, дорогим оборудованием — и покупал у учёных микросхемы. Не обычные. Те, что разрабатывались для оборонки, для спутников, для систем, которые тогда были на мировом уровне или близко к нему.
Стоимость производства одной такой микросхемы — тысячи долларов в ценах девяностых. Делец платил за неё десять.
А потом увозил эти микросхемы куда-то на юг, где их в кустарных кислотных ваннах выжигали на драгоценные металлы. В каждой микросхеме — сколько-то микрограммов золота, платины, палладия. Драгметаллы продавались в Европу за реальные деньги. Делец стал миллионером. А учёные накормили семьи на месяц вперёд.
Я тогда был ребёнком и не понимал. Сейчас, оглядываясь, понимаю: вся страна в эти пять–семь лет работала именно по этой формуле. То, что строилось десятилетиями ценой огромных жертв и таланта, — выжигалось в кислоте на копейки. Один человек на этом становился богатым. Миллионы — теряли всё.
И самое страшное — это не было воровством в обычном смысле. Никто никого не грабил с пистолетом. Все сделки были добровольными. Учёный сам приносил микросхему. Делец сам платил наличными. Государство, которое могло бы это запретить, само было занято — оно тоже что-то выжигало, только в бóльших масштабах: нефть, металл, оружие, целые заводы. Каждый делал то же самое, что делец, в меру своего доступа к запасу.
В моей собственной семье у брата отца, переехавшего в Германию, оказались связи и хватка, чтобы превращать дыры в системе в большие деньги. Что именно он возил туда и обратно — отец мне не рассказывал и я не спрашивал. Я не знаю, гордиться этим или нет. Скорее всего, ни то, ни другое. Без таких дядей половина нашего поколения не выжила бы. С такими дядями страна не имела шансов на нормальное развитие. Обе фразы правда одновременно. Это и есть девяностые.
Мне было лет десять, когда отец привёз домой из своей сделки с дядей телевизор Sony и видеомагнитофон. Я никогда не забуду, как мы их распаковывали. Цвет картинки на этом телевизоре был такой, какого я никогда не видел в своей жизни — никаких советских телевизоров с зеленоватыми лицами дикторов рядом не стояло. Это была другая планета.
А стоил этот телевизор, телевизор и видеомагнитофон вместе, как однокомнатная квартира в Академгородке.
Теперь оцените картинку. Слева — три доктора наук на грядке с картошкой. Посередине — челнок с чемоданами. Справа — наш дом с японским телевизором, оплаченным схемами в Германии. И всё это происходит одновременно, в одном городе, в одной стране, среди соседей, которые здороваются друг с другом по утрам.