Об этом — четвёртая часть книги.
В третьей части мы ещё не вышли из тёмной полосы. Кнопка не нажата, и это хорошо. Но всё, что построено внутри стран за время гонки — раскол, унижение, голод, безработица, обнищание, выпадение из социальной системы миллионов людей — никуда не делось. Это всё там. И этим всем надо как-то распорядиться.
В следующей главе мы возвращаемся к Сергею. К одному из тех, кого тихо вычеркнули. Кто после обвала доллара остался без подушки. Кто на митинге впервые за пять лет почувствовал себя частью чего-то. Который теперь идёт за голосом — за голосом, который называет ему причину его боли и виновных в ней не философией, не картиной мира, а конкретными людьми, которых надо найти и наказать.
Сергей идёт в строй.
Глава 15.
Дьявол
Корпус бывшего санатория стоит в Подмосковье, в сосновом лесу. Когда-то сюда возили советских инженеров на двухнедельные путёвки. Старое лепное здание в три этажа, выкрашенное в жёлтый, с колоннами у входа. Сейчас лепнина частью обвалилась, колонны облупились, но здание стоит. Внутри — длинный коридор с серым линолеумом, две лестницы, столовая на первом этаже, палаты на втором и третьем. Запах хлорки. Запах варёной капусты, доносящийся из столовой. Запах старого ремонта, который никто не делал лет пятнадцать.
В коридоре идут мужчины в одинаковых серых костюмах из плотной ткани. Без логотипов, без знаков различия. Костюмы похожи на спецодежду рабочих советских времён — практичные, скучные, безличные. По костюму нельзя понять, кто пациент, а кто комиссар. Различие только в одном: у комиссара на лацкане маленькая металлическая брошь с буквами НДС.
«Народное Движение Справедливости». Это название партии Алексея Чистякова, того самого, на чьём митинге Сергей в одиннадцатой главе встал и закричал со всеми. С митинга прошёл год. За этот год Чистяков успел три вещи. Зарегистрировать партию. Запустить общественное движение, в которое уже вступили сотни тысяч. И — самое важное — построить сеть.
Сеть — это центры реабилитации от цифровой зависимости. Идея появилась случайно, на каком-то региональном собрании, и оказалась гениальной. В 2032 году государство уже не могло никого лечить — у него не было ни денег, ни кадров, ни желания. После обвала доллара бюджет был урезан до жизненно необходимого, а реабилитация цифровых наркоманов в этот минимум не входила. Но частные центры могли. Закон не препятствовал. И спрос был колоссальный — миллионы человек по всей стране в той или иной степени цифровой зависимости, и те немногие, у кого ещё оставались близкие, готовы были платить любые деньги, чтобы их брата, сына, мужа вернули в реальность.
За год центров стало пятьсот. К 2032, говорят, будет три тысячи. Каждый центр — это сто–двести коек, штат комиссаров, врачей, кураторов. Каждый центр — это рабочие места для тех, кого партия привела в свои ряды. И каждый центр — это сетевой узел, через который партия знает каждую семью в радиусе тридцати километров.
Чистяков не делает митингов больше. Он делает сеть. И через три года, на выборах 2035 года, эта сеть встанет за него стеной благодарных избирателей.
Сергей работает в одном из этих центров. Он не врач — у него нет ни образования, ни лицензии. Он не управляющий — у него нет опыта администрирования. Он комиссар-куратор. Это новая должность, которую партия придумала для своих верных людей. Комиссар принимает поступающих, ведёт «беседы», контролирует режим, пишет рапорты. Это работа в коридоре и в кабинете, не в палате.
Сергей получает в полтора раза больше, чем последнее пособие. У него есть комната при центре — маленькая, со стороны хозяйственного двора, окно выходит на старую котельную. Питание в столовой бесплатное. Раз в две недели его возят в город, где у него есть полдня свободы — погулять, купить что-нибудь, сходить в парикмахерскую. Это не богатая жизнь, но это жизнь по расписанию, чего у Сергея не было пять лет.
В семь утра подъём. В семь тридцать построение комиссаров на инструктаж. В восемь утра завтрак. В девять — приём поступающих. С десяти до часу — индивидуальные беседы. Обед. Снова беседы. Вечером — обход. К одиннадцати — отбой. Каждый день одинаковый. И в этом однообразии Сергей впервые за долгое время чувствует себя нужным.