Сергей в этой сцене не узнал в парне себя.
Антон в кабинете — это Сергей пять лет назад. Те же оправдания. Тот же страх потерять единственного существа, которое слушает. Та же просьба «дайте ещё час». Сергей в 2028 году не просил час — он просил минуту, у самого себя, перед тем как нажать «удалить». Та же минута. Тот же страх. Тот же дрожащий палец над экраном.
Но Сергей этого не видит. Сергей видит слабого парня, ничтожного, которому надо помочь жёстко, потому что мягко уже пытались родители два года, и не получилось. Сергей считает себя спасителем. Считает, что его жёсткость — это лекарство. Считает, что в Антоне говорит зависимость, а в нём, в Сергее, — здоровая воля.
Сергей не помнит, что пять лет назад он был Антоном.
Это устройство психики, и оно работает у всех бывших — у бывших алкоголиков, бывших наркоманов, бывших сектантов, бывших осуждённых. Когда человек вылез, он не хочет помнить дна. Он хочет помнить только подъём. Дно — это то, что он стирает из памяти, потому что иначе ему нечем жить. И из этой стёртой памяти растёт его жестокость к следующим, которые сейчас на дне. Потому что признать, что я был там же, означало бы признать, что я не лучше его — а это признание разрушит ту самую конструкцию, на которой я стою после подъёма.
Поэтому бывшие алкоголики самые жёсткие наркологи. Бывшие сектанты — самые непримиримые антирелигиозники. Бывшие осуждённые — самые суровые надзиратели. Бывший Сергей — самый суровый комиссар-куратор для Антона.
Это бытовая, понятная вещь. Это не катастрофа, не зло — это механика человеческой психики, которую можно увидеть в любом учебнике клинической психологии. Я её фиксирую, потому что без неё дальше не пойти. Без неё непонятно, какова реальная цена «спасения» — и какая дьявольщина прячется в самом жесте спасителя.
Я останавливаю Сергея здесь. Дальше — другой разговор. Который займёт оставшуюся половину этой главы, потому что он, на мой взгляд, центральный во всей книге.
Когда смотришь американские фильмы про сектантов, призывающих дьявола — а я их в своё время посмотрел несколько, по разным причинам — поначалу удивляешься. Сектанты в этих фильмах глупы. Они носят чёрные плащи, рисуют на полу пентаграммы, произносят латинские формулы. Главное — они знают, кого вызывают. Они знают, что дьявол это зло. Они знают, что после призыва он начнёт убивать. И они всё равно его вызывают.
В нормальной логике этого не должно быть. Если ты знаешь, что вызываешь то, что тебя убьёт, ты не вызываешь. Это базовый инстинкт самосохранения, который есть даже у одноклеточных организмов. Амёба, наткнувшись на капельку яда, отдёргивается. Сектант в фильме, наоборот, упорно произносит формулы, поджигает свечи, читает книгу мёртвых, делает всё, чтобы открыть дверь, из которой выйдет его смерть.
Сценаристы американских фильмов про это знают, но никогда не объясняют. Почему — потому что объяснение разрушит сюжет. Если бы сектанты в фильмах были рациональными людьми, никаких фильмов про дьявола не было бы. Поэтому сценаристы рисуют их безумцами — пустыми глазами, фанатичной верой, отсутствием воли. Это литературное решение для удобства драматургии. К реальности оно отношения не имеет.
В реальности люди, призывающие силы, которые их уничтожат, не безумны. Они нормальные. Они умные. Они образованные. Они с дипломами лучших университетов. И они в эту самую минуту, пока я пишу эту главу, в десятках лабораторий по всему миру призывают своего дьявола — и думают при этом не о том, что вызывают зло, а о том, что вызывают спасение.
Я говорю про искусственный интеллект общего уровня. Про AGI. Про то самое, о чём была предыдущая глава.
Здесь надо различить две вещи, которые часто смешивают, и от которых дальше зависит вся логика рассуждения.
Различение волка и дьявола.
Волк — это зло биологическое. У волка есть желудок. У волка есть стая. У волка есть детёныши, которых надо кормить. Волк ест зайца, потому что у него нет другого способа выжить. Заяц не нравится волку как существо — заяц нужен волку как функция. Это плохо для зайца, но это понятно для волка, и в этой биологии нет ничего дьявольского. Если бы у волка вдруг появилась альтернатива — синтетическое мясо, например, дешёвое и питательное — волк бы перешёл на синтетическое и оставил зайцев в покое. Многие биологи считают, что эволюция волков именно так и происходит в зоопарках и питомниках, где их кормят готовой едой, и они теряют охотничий инстинкт.