Это говорят люди, которые в среднем умнее меня, образованнее меня, технически глубже меня. Они не злодеи. Они не глупые. Они в своём праве. И они каждый день в эту самую секунду строят то, чего, может быть, не должно быть.
И это искренне. Это не цинизм, не лицемерие, не маска. Учёный, разрабатывающий AGI, видит в зеркале спасителя.
Сергей в кабинете напротив Антона тоже видит в зеркале спасителя. Не палача. Спасителя. Он спасает Антона от зависимости, от потери жизни, от ИИ-подруги, которая высасывает у Антона всё человеческое. Сергей искренне верит, что он добро для Антона. И, как с учёным, это не цинизм — это работа той же самой защитной психологической функции.
Между Сергеем в его центре и учёным в его лаборатории — структурно одна и та же ошибка. Только масштабы разные. Сергей в маленьком масштабе одного парня. Человечество в большом масштабе вида. Оба думают, что управляют. Оба не управляют. Оба видят в зеркале спасителя. Оба, возможно, ошибаются.
Зеркало здесь — главный обман. Когда ты призываешь дьявола, ты не видишь дьявола. Ты видишь спасителя. И поэтому ты не сопротивляешься призыву. Ты помогаешь. Ты приближаешь его. Ты ждёшь его прихода.
И когда он наконец придёт — ты не сразу поймёшь, что произошло.
Конец дня. Восемь вечера. Сергей идёт по коридору на втором этаже, делает обход. За одной из дверей — палата номер семнадцать — он слышит, как плачет Антон. Тихо, в подушку, как плачут взрослые мужчины, которым стыдно за свои слёзы.
Сергей останавливается у двери. Слушает несколько секунд. Потом идёт дальше.
К себе в комнату. Ужин. Чай. Ложится в кровать. Смотрит в потолок. Завтра среда — четыре поступающих, индивидуальные беседы, обход. Через две недели — выходные, поедет в город, может быть, найдёт собутыльника. Через год — выборы в местные органы по списку партии Чистякова. Сергей в списке третий по своему району. Сергей идёт в депутаты.
Это уже не Сергей из шестой главы. Это уже не Сергей из одиннадцатой главы. Это другой Сергей, и он сам с трудом помнит того, прежнего. Прежний Сергей был слабый, ничтожный, лежащий на дне с бутылкой и виртуальной женщиной. Этот Сергей — твёрдый, уверенный, востребованный.
Прежнего Сергея он не любит. Прежний Сергей — это позор, который он стёр из памяти. Этот Сергей — лидер, спаситель, востребованный человек партии.
Сергей засыпает.
Через три года, в 2035, в России пройдут президентские выборы. Сеть будет готова. Чистяков пойдёт в президенты. Что произойдёт после — следующая глава.
В этой главе мы только зафиксировали одну вещь. Сергей в коридоре санатория и человечество в своих лабораториях стоят на одной и той же ошибке. И ни один из них пока не видит дьявола в собственном зеркале.
Зеркало, может быть, и не покажет — до конца. Это и есть самое страшное.
Глава 16.
Власть
30 января 1933 года Адольф Гитлер был назначен канцлером Германии президентом Гинденбургом. Это произошло в рамках обычного политического процесса. Гитлер пришёл в коалиционное правительство, в котором НСДАП имела три портфеля из одиннадцати. Большинство немецких политиков того дня — социал-демократы, центристы, консерваторы — были уверены, что Гитлер «остынет», «врастёт в систему», «не сможет ничего сделать». Конституция работала. Парламент работал. Армия работала. Гитлер был один. Серьёзные люди в Берлине говорили, что эта новая фигура — временное явление, через год его сменит кто-то более вменяемый.
В Берлине в этот вечер прошла факельная демонстрация. Тысячи штурмовиков прошли по Вильгельмштрассе. Гитлер стоял у окна Имперской канцелярии и принимал ликование. Снаружи стояли люди, которые верили, что они теперь спасены. Внутри стояли политики, которые верили, что они только что заключили выгодную сделку. Они все ошиблись.
Через месяц — поджог Рейхстага и декрет, отменивший гражданские свободы. Через два месяца — закон о чрезвычайных полномочиях, поставивший Гитлера выше парламента, и первый концлагерь в Дахау. Через полгода — однопартийная система. Через полтора года — «Ночь длинных ножей», а после смерти Гинденбурга — личная диктатура. Через шесть лет — мировая война.
Никто из тех, кто в январе 1933-го стоял у окна канцелярии или на Вильгельмштрассе, не видел этого пути. В январе это был обычный политический день. Поворотным он стал постфактум, в учебниках истории, написанных через сорок лет после Освенцима.