Рейтинг Чистякова в официальных опросах — девяносто один процент. У независимых социологов рейтинга нет, потому что независимых социологов нет. Тех, кто был, либо переучили на лояльных, либо закрыли, либо посадили, либо они уехали и работают теперь на западные фонды.
Россия вошла в фашизм. Никто этого не объявлял. Никто не оформлял в законе. Это произошло через серию рациональных шагов, и пик произошёл, и никто этого не заметил. Граждане говорят, что у них теперь порядок. Что в стране снова стабильно. Что наконец-то государство занимается своими делами. Они говорят это искренне.
И здесь мне надо остановиться и сказать одну вещь напрямую, потому что без неё всё, что я писал на предыдущих страницах, может быть прочитано неправильно.
Я не считаю, что Россия станет таким государством. Совсем не считаю. Совсем.
Я пишу об этом сценарии на примере России потому, что мы говорим о Сергее. Потому, что проблемы, которые я описываю, я вижу лично, в реальной жизни, своими глазами — и большую часть этих проблем я вижу в России, потому что я там живу больше половины своего времени. Я знаю Россию лучше, чем какую-либо другую страну, и поэтому мне проще выстраивать сценарий на её материале — на её людях, её улицах, её политической культуре, её знакомых мне трагедиях. Это не пророчество. Это иллюстрация.
Я летаю между Академгородком, Эмиратами, Китаем и США пять–шесть раз в месяц. У меня два дома. Один настоящий, в России, которую я люблю, — это страна моих родителей, моих первых тридцати лет, моих друзей, моего родного языка, моих ранних воспоминаний, моего научного образования. И это страна, которая, как я считаю, будет успешной — у неё есть для этого всё необходимое: пространство, ресурсы, образованная техническая прослойка, культурный код, удержавший её через сто лет катастроф. Второй дом — рабочий, в Дубае. ОАЭ — это точка, из которой удобно встречаться с бизнесом из любой части мира за один перелёт. Мне это важно, потому что мы разрабатываем технологии, которых ещё нет в других странах, — и поэтому мы нужны и интересны людям из совершенно разных стран и культур.
Я говорю это не для саморекламы. Я говорю это для того, чтобы было понятно: я пишу эту книгу не из позиции человека, который смотрит на мир из своего окна. Я смотрю на мир из десяти окон одновременно. И из всех этих окон я вижу примерно одну картину — мир, в котором ИИ-революция меняет всё быстрее, чем кто-либо успевает к этому приспособиться. И когда я строю сценарий диктатуры в этой главе, я строю его на материале, который у меня лучше всего под рукой — на России и на Сергее. Но я мог бы построить его на любой другой крупной стране, и сценарий получился бы похожий, только с другими лицами, другими именами, другими акцентами.
Можно было бы написать ту же главу про Бразилию, в которой свой Чистяков пришёл бы на программе борьбы с социальным неравенством. Можно было бы про Индию, где свой Чистяков пришёл бы на религиозной мобилизации. Можно было бы про Турцию, Иран, Индонезию, Нигерию, Египет. Можно было бы — в более мягкой форме, через демократические процедуры — про Францию, Италию, Германию. И в каждом случае механика была бы той же. Кризис ИИ-революции порождает массовое недовольство. Старые партии не справляются. Появляется новая фигура с простой программой. Эта фигура побеждает на выборах. Первый год успешный. Потом — кризис. Потом — серия рациональных шагов. Потом — диктатура.
Я выбрал Россию для книги не потому, что считаю её более склонной к этому пути. Я её выбрал потому, что я её знаю изнутри. Я могу написать про Сергея, потому что я видел двадцать Сергеев в своей жизни лично. Я могу написать про Чистякова, потому что я видел в России подобных популистских политиков, тех, кто строил карьеру на простых обещаниях. Я могу написать про сеть центров реабилитации, потому что я видел, как в России работают сети частных клиник, и понимаю, как они могут перерасти в инструмент политической сети.