Так что, когда вы будете читать про оптимистичные прогнозы транзита к экономике без работы — про переобучение, про базовый доход, про новую эпоху досуга, — вспомните трёх докторов наук на грядке с картошкой. И спросите себя — а у вас есть грядка?
И есть ли у вас бабушка, которая помнит, как её копать?
В этой главе мы посмотрели, как идентичность рассыпается медленно. У советских людей это заняло несколько лет. У них было время, чтобы отрастить ракушку. У моих соседей-учёных было лето, чтобы посадить картошку, и зима, чтобы её съесть, и опять лето, и опять зима, и так пока не привыкнешь.
В мире, в который мы все идём, времени не будет. Сегодня Сергей менеджер, а завтра в его компании внедрили ИИ. От увольнения до отчаяния — три месяца. От отчаяния до бутылки — ещё три. От бутылки до развода — полгода. К концу первого года человек, у которого в начале года было всё, оказывается в положении, из которого мои советские друзья выкарабкивались десятилетие.
Но это будет не один Сергей. Это будут сотни миллионов Сергеев. И вот что произойдёт с обществом, в котором сотни миллионов Сергеев одновременно проходят через эти двенадцать месяцев, я попробую описать в следующих главах.
Сначала про то, кем Сергей попытается стать. И почему у большинства не получится.
Глава 4.
Пассионарии
В семидесятые годы прошлого века один советский историк сидел в тюрьме, потом в ссылке, потом в полузабвении и думал о том, почему одни народы поднимаются, а другие проваливаются. Звали его Лев Гумилёв. Он был сыном двух известных поэтов, прошёл лагеря, и мысли у него были не книжные, а пещерные — оттуда, где видно, как устроена жизнь без декораций.
Он придумал слово «пассионарий».
Пассионарий — это не герой и не злодей. Это человек с избытком энергии. У него внутри больше горючего, чем нужно для собственной жизни, и поэтому ему всё время мало. Мало работы. Мало приключений. Мало смысла. Мало денег. Мало любви. Он не может сидеть спокойно. Сидит — значит, пропадает.
Гумилёв считал, что в любом народе таких людей небольшой процент — может быть, два, может быть, пять. Но именно от этого процента зависит, поднимется ли страна или умрёт тихо. Если пассионарии находят, куда деть свою энергию — страна расцветает. Если им не находится дела — энергия идёт в разрушение, и страну разносит изнутри.
Я долго не понимал Гумилёва. Слишком уж его теория казалась романтичной — этакая физика истории, в которой одни народы заряжены, а другие разряжены. Понял, когда сам начал летать по миру и видеть в каждой стране эти два–пять процентов своими глазами. И понял ещё одну вещь: главный вопрос ближайшего десятилетия — не «что делать с пассивным большинством, когда у них отнимут работу». С пассивными более-менее понятно: они опустятся в депрессию, алкоголь, виртуальную реальность, как мы уже подробно обсудили. Главный вопрос — куда денется энергия активных. Потому что активным виртуальная реальность не поможет. Им нужно дело. И если дела нет, они его себе придумают. И вот это и есть то, чего нам стоит бояться.
Я хочу провести вас по шести мирам, в которых я бывал и работал, и показать, как пассионарность выглядит в каждом из них. Шесть портретов. Шесть разных типов лишней энергии. И в конце — попытка ответить, что произойдёт со всеми этими людьми одновременно, когда ИИ заберёт у них работу.
Если вы хотите увидеть пассионария в концентрированном виде — приезжайте в Дубай.
Местный житель — эмиратец — не пассионарий по определению. У него есть всё. Гражданство, нефтяные дивиденды, бесплатное образование, бесплатная медицина, дом, квартира, женитьба, организованная государством, работа в министерстве, на которой можно появляться по желанию. У него нет дефицита, который заставлял бы шевелиться. Поэтому эмиратец вежлив, спокоен, доброжелателен, в халате, с чашкой кофе на террасе. Это не пассионарий. Это человек в хорошем балансе.
Пассионарий в ОАЭ — это иностранец. Любой национальности, потому что Дубай по природе своей — Вавилон. ОАЭ это двенадцать миллионов человек, говорящих на двухстах языках, из ста семидесяти стран, у каждого свой бизнес, свой загар и своя история о том, как он сюда попал.
Я насмотрелся на этих людей. Расскажу про двух.
Первый — ливанец на Range Rover, который скупает рестораны в Marina. Ему тридцать пять. Он одет всегда лучше, чем нужно. У него три телефона. На одном он говорит с поставщиками, на втором — с инвесторами, на третьем — с женщиной, которая не знает про двух других. Он не врёт. Он просто живёт в трёх параллельных жизнях, потому что в одной ему было бы тесно. Откуда у него деньги — никто точно не знает. Сам он говорит, что «семейный бизнес». В Бейруте у него действительно есть семья, и она действительно занимается бизнесом, но какая часть его капитала оттуда, а какая — из других, более сложных мест, никто не спрашивает. В Дубае не спрашивают. Это правило хорошего тона. Если бы спрашивали — Дубая бы не было.