Я вру так, чтобы они могли это распознать. Не очень сильно, не так, чтобы их обмануть. Я вру с такой степенью неправдоподобности, чтобы они через несколько секунд задумались и сказали: пап, это неправда. Или — лучше — сказали: а как ты это узнал? И тогда я начинаю отвечать на их вопросы, всё больше и больше путаясь, и в какой-то момент они смеются и говорят: ну ладно, ну хватит.
Иногда я вру так, чтобы они не сразу распознали. Чтобы они сначала поверили. Но в этом случае я всегда раскрываю карты — не оставляю их с ложной информацией в голове. Это важно: вру, чтобы они тренировали проверку, а не чтобы я их запутал.
Я делаю это уже много лет.
В мире, в который они входят, это, может быть, самый важный навык из всех.
Сегодня модель за пятьдесят долларов в месяц генерирует видео, в котором любой человек говорит любые слова с любым выражением лица. Сегодня в новостях смешивается правда, преувеличенная правда, искажённая правда и прямая ложь. Сегодня даже самые серьёзные издания, которые в двадцатом веке были эталоном проверки факта, регулярно публикуют то, что через неделю опровергается. Сегодня в социальных сетях алгоритм специально показывает тебе ту информацию, которая вызывает у тебя сильнейшую реакцию, — потому что от твоей реакции зависит, сколько ты проведёшь в приложении. Информационная среда устроена так, чтобы ты ей верил автоматически. Без проверки.
Человек, не привыкший проверять, в этой среде утонет. Не сразу. Постепенно. Сначала будет верить мелочам. Потом средним вещам. Потом — крупным. А потом в один момент окажется, что вся его картина мира собрана из того, во что его заставили поверить, и в этой картине нет ни одного утверждения, которое он проверил сам.
Я хочу, чтобы мои дети умели не верить — спокойно, без паранойи, как с папиным враньём про зомби и соседа из ЦРУ. Поэтому я вру.
И — да, я понимаю, что это звучит странно. Что меня бы за это никакой школьный психолог не одобрил. Что нормальные родители так не делают. Что, наверное, есть какая-то книга, в которой написано, что детям нельзя врать ни в каких обстоятельствах. Я эту книгу не читал. Я просто наблюдаю, что у моих детей этот навык — проверять, что им сказали, — есть. И мне кажется, он у них есть в значительной мере потому, что я с ними так играл.
И теперь — про экраны, без которых разговор о современных детях не получится, как ни уворачивайся.
Мой сын играет в компьютер. Моя дочь почти не играет, у неё другие интересы. Оба, конечно, сидят в телефоне — но дочь меньше, чем сын. У обоих есть социальные сети, и я их не удаляю. Я не запрещаю. Я не вешаю на телефон родительский контроль с ограничением экранного времени. Я не отключаю интернет в десять вечера. Я не ставлю им фильтры.
Я с ними разговариваю.
Я говорю им — старайтесь меньше листать ленту, она специально устроена так, чтобы вас в ней держать, она сьедает мозг, рассказываю про дофаминовые петли тиктока простыми словами. Говорю им, смотрите больше длинного контента, который вы выбираете осознанно. Я хвалю их, когда они смотрят на YouTube научпоп — а они там его смотрят, и не только потому, что я хвалю, а потому что им нравится. Длинные видео про то, как собрать что-то своими руками. Документальные фильмы. Лекции. Я не делаю из этого культа — я просто рад, когда вижу, что они выбирают это, а не короткие ролики, которые крадут внимание по двадцать секунд.
Полностью оградить ребёнка от цифровой среды сегодня невозможно. Любой родитель, который попытается это сделать, проиграет. Ребёнок всё равно войдет в эту среду — у друга, в школьном туалете, у бабушки, через гостевой режим. Полный запрет — это просто способ показать ребёнку, что родитель не разбирается в реальности.
А разговор — работает. Не на сто процентов, не всегда. Но работает.
Я не делаю из них роботов, которые сидят с правильными книжками в правильное время. Они обычные дети. Они смеются над глупыми мемами. Они спорят между собой про какие-то детские пустяки. Они нравятся одним учителям и не нравятся другим. У них есть друзья, с которыми они переписываются. Они нормальные дети, и я не пытаюсь их сделать ненормальными.
Я только тихо, между делом, в фоновом режиме, через десять тысяч мелких разговоров — закладываю в них одну вещь. Что они сами решают, что они делают. Что они сами выбирают, что они смотрят. Что они сами проверяют, что им сказали. Что они сами хотят то, что они хотят, — а не то, что им подсказал алгоритм.
И последнее. Про школу.
Я часто слышу вопрос: зачем будет нужна школа, если модель знает больше, чем любой учитель, и доступна в любом телефоне.